— Про вашего деда Стрешнева?

— Да.

— Я спрошу его, Коля. Если он захочет — расскажет. Он сегодня уже рассказал больше, чем за пятнадцать лет. Может быть, теперь ещё расскажет.

— Спасибо, папа.

Мы подъехали к дому около шести вечера. На Соборной горели все тридцать фонарей — третью неделю подряд. Я вышел, Ерофей подал мне холстину с кирпичом; я держал её на согнутой руке, как младенца.

У ворот Николай остановился.

— Папа.

— Да.

— Можно мне ещё раз потрогать его?

— Ты уже держал его сегодня дважды, Коля.

— Дома. Дома, когда мы его положим на стол, ещё раз.

Я улыбнулся. Шестнадцатилетний мальчик, который за день подержал в руках первый кирпич бережанского завода и просит «ещё раз дома», — это не тот же мальчик, которого я застал в марте за учебником латыни с прыщами и с рубашкой, застёгнутой не на ту пуговицу.

— Трогай сколько хочешь, Коля.

В кабинете я положил кирпич на стол. Развернул холстину. Поставил кирпич на угол стола — рядом с чернильницей, напротив тетради с планами, перед стеклянным прессом для бумаг. Николай вошёл следом, подержал ещё пять секунд, повертел в руках, положил обратно.

— Папа. Я пойду готовиться к занятиям — через две недели начало.

— Иди, Коля. Ужин через полчаса.

Он ушёл. Я сел за стол.

На столе был кирпич. Шесть фунтов красновато-оранжевой обожжённой керамики, со шершавой поверхностью, с острыми углами, с сухим правильным запахом. Маленький параллелепипед, каких сотни миллионов делают в мире каждый день. И всё-таки — мой.

Через три месяца таких у меня будет первая партия — три тысячи. К осени — пятьсот тысяч. К следующей осени — миллион. К середине восемьсот восемьдесят пятого года Бережанск перестанет покупать кирпич извне: все городские стройки (больничный покой, будущий рабочий приют, мощёная Торговая) пойдут на нашем. Через пять лет завод будет давать работу ста двадцати людям и около пятнадцати тысяч рублей чистой прибыли в год при загрузке на семьдесят процентов. Через десять — мы будем продавать кирпич в Казани и в Самаре. Через пятнадцать — наши марки «А» и «Б» будут известны по всей Волге.

Это было не пророчеством. Это был предельно консервативный операционный план, который Ракитин тридцать восьмого года в Нижнеярске составил бы за два часа при наличии цифр по глине, мощности печи и логистике. Ракитин знал такие планы наизусть; Стрешнев сегодня получил в руки их первый физический знак.

Кирпич — не кирпич. Это — первый материальный знак того, что город перестаёт быть монополией одного человека. Первое реальное производство, первые сорок, а потом сто, и потом двести рабочих мест. Первый независимый от гордеевских складов поток. Первая строчка в завтрашнем губернском отчёте, в которой Бережанск перестанет быть «уездом хлебной торговли» и станет «уездом хлебной торговли и кирпичного производства». Через пятнадцать лет — сначала добавим «деревообработку», потом «текстиль».