Я решил в декабре восемьсот восемьдесят первого года отпустить Вас в его семью не от равнодушия. От понимания, что у мальчика должна быть одна семья, один стол, один отец. Не четверо взрослых, растягивающих его в разные стороны. Это решение — моё, в нём я уверен. Ни Ваша мать, ни Архип Нилыч его не принимали — я принял его один и один несу за него ответственность.

Деньги, которые Вы сейчас получаете из Сохранной казны — не долг и не обязательство. Это — просто Ваши деньги, от меня. На образование, на дело, на женитьбу, на что сочтёте нужным.

Если захотите ко мне приехать и поговорить — если я буду жив и в Бережанске — буду рад. Если не захотите — буду рад за Вашу жизнь с тем отцом, который Вас растил. Он, я полагаю, Вас любил. Я в него верю.

С уважением — Ваш биологический отец Павел Стрешнев.

Написано 22 декабря 1881 года в Бережанске. Открыть в день Вашего совершеннолетия (14 сентября 1895 года) или позже.'

Запечатал. Убрал в шкатулку с личными документами, где лежало письмо Ракитина самому себе, копия моего завещания и дубликат ключа от ящика с делом № 847.

Сел обратно к столу.

В шкатулке теперь лежали три письма себе и кому-то через годы: Ракитину от Ракитина (тридцатого июня, сто двадцатый день в этом теле, «не забывай имя»); Серёже от Стрешнева (двадцать второго декабря, «вы имеете право на правду»); копия моего собственного завещания, которое я переписал в мае, внося в него Николая как душеприказчика и завещая треть средств Анне на образование. Три письма — три расстояния во времени, в которые я стрелял из своего кабинета в Бережанске: из сорок пятого-сорок шестого года ракитинской жизни (во второй) — в собственное будущее; из сорок третьего стрешневского — в сыново совершеннолетие четырнадцать лет спустя; из сегодняшнего — в ту точку, когда меня уже не будет, и Николай решит, что делать с остальными.

Не много. Но писать такие письма есть смысл не для объёма. Для точности.

Двадцать третьего декабря, в пятницу утром, я пришёл в управу в восемь. Сычёв уже был. На его столе лежали три подготовленные документа — поручение о переводе в Сохранную казну, сопроводительная к единовременной выплате и письмо Бутурлину, которое я писал сам. Всё готово к моей подписи.

Я подписал. Сычёв собрал в дорожный пакет.

Взял у меня конверт для Катерины — я передал его лично. Сычёв принял аккуратно, положил в отдельную папку.

— Фёдор Игнатьич. Это — первое. Идёт в Москву. Постарайтесь, чтобы дошло до двадцать пятого.

— Поедет сегодня с вечерней почтой в Нижний. Утром Бутурлин отправит в Москву курьером. К вечеру двадцать пятого — в её руках.