Когда подрастёт — говорите ему правду. Что был другой отец, биологический, жил в Бережанске, работал в городской управе, умер молодым (молодым — в глазах взрослого ребёнка, я надеюсь, это будет правдой; а если нет — то значит, не очень молодым, но всё равно — раньше, чем привычно в таких вещах). Что любил его на расстоянии. Что оставил на жизнь и на образование. Имя моё — можете называть, если спросит. Но настаивать — не надо. Серёже отец — тот, кто его растит. У него это Архип Нилыч, и это, я думаю, хорошо.

Если в восемнадцать или в двадцать один он сам решит найти меня и увидеть — я буду рад. Если не решит — буду рад за его жизнь с другим отцом, который, Вы правы, по моим ощущениям, его уже любит. Не смейтесь надо мной, Екатерина Львовна, но ощущения в таких вещах — вещь точная. Вы правильно это видите.

За семь лет Ваших и моих общих — спасибо. Вы хорошая женщина, и Вы заслуживаете хорошего человека. Подлипский, как я его по Вашему описанию представляю, — именно такой.

Будьте счастливы.

Павел Стрешнев.

22 декабря 1881 года, Бережанск.'

Я перечитал. Поправил одну запятую в третьем абзаце. Ещё раз перечитал.

На строке«Серёже отец — тот, кто его растит» меня остановило. Эту строчку я перечитал четыре раза. На пятом у меня неожиданно для себя самого защипало в глазах. Я положил перо, снял пенсне, просидел минуту с закрытыми глазами. Открыл. Ничего не менял в тексте. Перо взял, продолжил.

На последней строке — «Будьте счастливы» — подписал «Павел Стрешнев», поставил дату. Ещё минуту смотрел.

Встал. Налил остывшего чая, допил. Запечатал конверт сургучом. Надписал адрес полностью: Москва, Поварская улица, дом купеческой вдовы Мещерской, г-же Екатерине Львовне Алтуфьевой. Положил на угол стола.

Конверт лежал. Свечи догорали.

Я подумал ещё об одной вещи, которую хотел сделать сегодня — о втором письме.

Второе письмо было для Серёжи. На совершеннолетие.

Его писать было гораздо легче — потому что адресата не было на свете. Он ещё не родился в том возрасте, в котором мог бы это письмо читать. Я писал будущему взрослому человеку, которого не знаю и которого, скорее всего, никогда не увижу.

Один лист. Десять строк.

'Серёжа.

Когда ты прочтёшь это письмо, мне, возможно, уже не будет на свете. Поэтому, если Вы (я перешёл на «Вы», потому что так удобнее говорить с восемнадцатилетним человеком, чем с ребёнком четырёх лет) это читаете, — смиряйтесь с фактом: отца своего биологического Вам увидеть уже нельзя.

Я Ваш биологический отец. Меня звали Павел Андреевич Стрешнев. Я был городским головой Бережанска с тысяча восемьсот семьдесят девятого года. Ваш настоящий отец, тот, который Вас вырастил, — Архип Нилыч Подлипский. Он был Вам настоящим, потому что был рядом; я Вам был биологический, потому что не был рядом. Это разные отцовства, и второе — важнее.