Сычёв записывал. Не спросил, кто такой Сергей Павлович Алтуфьев. Если у него были на это вопросы, он их задал самому себе — и, скорее всего, уже знал ответ из настоящей книги «Личные счета», в которую заглядывал по моим поручениям по другим поводам.
— Второе. Единовременная выплата Екатерине Львовне Алтуфьевой, Москва, Поварская улица, дом вдовы Мещерской, пятьсот рублей через того же Бутурлина. С формулировкой в сопроводительной записке: «в знак прощания и благодарности за прошлые годы». Без подписи. Только штамп поверенного.
— Записано.
— Третье. Коротко письмо Бутурлину, которое я сейчас напишу сам: с сегодняшнего дня прекратить ежемесячные платежи Екатерине Львовне Алтуфьевой. Последняя выплата — декабрьская, уже переведена. С января восемьсот восемьдесят второго года — переводы не производить. Бутурлин поймёт. Если ему потребуется разъяснение — пусть обратится ко мне лично.
— Записано.
Сычёв снял пенсне, протёр, надел.
— Павел Андреевич. Документы будут готовы к субботе. Это — три рабочих дня. Я сам съезжу в Нижний, чтобы не рисковать почтовыми задержками к Рождеству. В субботу вечером смогу доложить о выполнении.
— Спасибо, Фёдор Игнатьич.
— Павел Андреевич.
— Да.
— Вы не обязаны объяснять мне ничего. Я это понимаю. Но — если понадобится разговор, я здесь.
— Спасибо, Фёдор Игнатьич. Пока — не нужно.
— Понял.
Он взял бумаги и вышел. Я остался в кабинете. Сел к столу, достал чистый лист, обмакнул перо и начал писать письмо Бутурлину. Это оказалось легче всего — сухое деловое письмо, в пять строк, без отступлений. Запечатал. Отдал Сычёву через Никифора.
Оставалось главное — письмо Катерине.
Его я решил писать не в управе. Дома.
Двадцать второго декабря, в четверг вечером, я сел за свой домашний стол после ужина. Ужинал опять с Николаем; на этот раз мы успели коротко поговорить о его гимназических экзаменах — латынь во вторник, геометрия в пятницу, и ещё три предмета в понедельник. Николай учился хорошо, спокойно. Я его похвалил; он принял похвалу просто, как принимают её мальчики его возраста.
Поднявшись, я зажёг обе свечи (стало привычкой держать на столе две: одна догорала за час работы, и я продолжал на второй без паузы).
Первая страница ушла в корзину. Я начал её с «Любезная Екатерина Львовна», и когда доехал до середины страницы, понял, что пишу не то. Слишком тепло для письма, в котором я отпускаю человека; слишком формально для человека, с которым у настоящего Стрешнева было семь лет связи. Зачеркнул крест-накрест. Бросил.
Вторая страница ушла в корзину на третьем абзаце. Я попытался начать с делового обзора обстоятельств, перечислить свои действия (перевод в Сохранную казну, выплата, прекращение ежемесячных платежей), и только потом перейти к её просьбе. Получалось, что я — бухгалтер, подводящий годовой итог отношениям. Не то. Бросил.