Николай шёл рядом, немного отстав. Он слышал. Ничего не сказал. Но я видел — по тому, как он перестал шагать вровень и начал держаться на полшага впереди, а не за отцом, как раньше, — что он тоже это принял.

Моя бережанская семья в полдень двадцать пятого декабря восемьсот восемьдесят первого года, на Соборной площади, состояла из старой родственницы, шестнадцатилетнего сына и меня — самозванца из другого столетия, которого они оба, по-своему, только что приняли за своего.

Четверть часа назад Серафим мне сказал, что он вижу, что я другой. Сейчас Аграфена перекрестилась. Николай пошёл впереди.

У меня в этом городе, получается, была семья. По-настоящему.

Дома Глафира подавала рождественский обед.

Индейка — она начала её запекать ещё в три часа утра, чтобы ко времени возвращения с обедни была готова точно. Заливное из судака. Кулебяка с рыбной начинкой. Пирог со сладким — орехи с мёдом, сахарный сироп. Компот из морошки. Графин с рябиновой наливкой для взрослых. Квас для Николая, хотя он уже в последнее время всё чаще пил вместе с нами.

Сели. Николай от облегчения поста и от прошедшей службы был весёлый, болтливый. Спрашивал, что писала Анна из Твери (Прохор принёс толстое письмо вчера с почты, но я не успел прочитать). Аграфена с удовольствием ела индейку — она тайно очень любила индейку, но показывала это только в Рождество и в Пасху. Я ел всё, от всего понемножку, чувствуя редкое для себя ощущение полного присутствия за собственным столом.

После обеда, когда Глафира унесла блюда и поставила самовар, я прочёл вслух Анино письмо.

Писала Анна из Твери, из дома отца Веры — земского врача Николая Петровича Мохначёва. Провела Сочельник «по-здешнему земско-врачебному», тихо, семейно. Отец Веры — высокий спокойный человек, овдовевший в семьдесят седьмом, воспитавший двух дочерей и двух сыновей (двое старших, сыновья, учились в Казанском университете на медицинском; Вера — на Бестужевских с Анной; младшая сестра Зина, четырнадцати лет, ещё дома, при отце). Дом был большой, двухэтажный, деревянный, с садом; по-ученически чистый, без роскоши, с большим количеством книг, с пианино в гостиной (Вера играет плохо, Зина лучше). В первый вечер ужинали всемером: Николай Петрович во главе стола, Вера, Анна, Зина, двое братьев (они приехали на каникулы из Казани), плюс ассистент земского врача — молодой доктор Анатолий Иванович Кошкин, двадцать семь лет, который живёт тут же во флигеле. Ужин длился два часа, много говорили. Николай Петрович спрашивал Анну о Бережанске, о паводке, об освещении, о воскресной школе. Анна отвечала, но — самое интересное, отмечала она в письме, — вопросы у него были такие, что отвечать приходилось подробно. Он слушал.