— Фёдор Игнатьич. Вы понимаете, что у нас в руках.

— Понимаю, Павел Андреевич.

— Это не козырь. Это оружие. Из того вида, которое опасно применять: взрывная волна может накрыть не только Гордеева, но и всех вокруг. Начнётся расследование, потянутся связи, кто-то начнёт копать в обратную сторону, и выкопает вещи, которые нам невыгодны.

Сычёв перестал жевать.

— Например, Павел Андреевич?

— Например, старые подряды Стрешнева. Те самые, которые шли через Мельникова. Они тоже не выдержат проверки.

Сычёв медленно убрал яблоко в карман. Он понимал. Он всегда понимал больше, чем говорил, и сейчас его молчание означало согласие: да, мы оба знаем, что прошлое Стрешнева, если его разворошить, воняет не хуже гордеевского леса.

— Значит, не применяем, — подытожил он.

— Не применяем. Пока. Но иметь в запасе обязаны. Если Гордеев полезет слишком далеко, если он попробует не просто помешать мне, а уничтожить, если он дойдёт до губернатора или до столицы, тогда эти документы становятся нашей защитой. Не нападением. Защитой. Разница принципиальная.

Я открыл ящик, достал папку, написал на обложке карандашом: «Хранить. Не показывать. Не копировать.» Убрал обратно. Запер.

— Ключ от этого ящика, Фёдор Игнатьич, будет у меня. Второй экземпляр я оставлю в шкатулке дома. Если со мной что-то случится, вы знаете, где.

Сычёв посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел: не просто уважение, не просто лояльность, а что-то похожее на беспокойство. Как будто он только сейчас осознал, что поставил на человека, который играет по-крупному, и что ставка эта невозвратная.

— Будьте осторожны, Павел Андреевич.

— Буду, Фёдор Игнатьич.

IV

Через два дня Добросклонов пришёл в управу с новостью.

Он пришёл, как всегда приходил: прямой, аккуратный, в форме, с лёгким наклоном головы при обращении.

— Докладываю, Павел Андреевич.

— Слушаю.

— Трактирщик Елисеев Степан Тимофеевич, с Хлебной улицы. Сегодня утром самолично явился в управу. Уплатил задолженность по сборам. Три рубля сорок копеек.

Три рубля сорок копеек. Сумма, на которую в Бережанске можно было купить полтора пуда муки или одни новые сапоги. Сумма, которая в масштабе городского бюджета не стоила даже чернил, потраченных на расписку.

Но Добросклонов стоял с таким видом, как будто доложил о капитуляции вражеской армии. И, по-своему, он был прав.

— Елисеев, — повторил я. — Тот самый, который при проверке говорил, что у него «ошибка в подсчёте»?

— Он самый. Пришёл утром. Сам. Без вызова. Поставил деньги на стойку Сычёву и попросил расписку.

— Попросил расписку.