Анна вышла в дорожном пальто — тёмно-синем, с высоким воротником, строгом. На голове была шляпка, которую ей Аграфена заказала специально к отъезду: скромная, тёмная, без перьев и цветов, какие Аграфена называла «девичьим баловством». Анна надела шляпку, видимо, впервые: она её поправляла чаще, чем следовало бы человеку, привыкшему к головному убору.

Николай отдал книжку ей сам. Анна взяла и что-то сказала ему вполголоса. Что именно — я не услышал. Николай кивнул и снова отвернулся.

Глафира вынесла ещё один свёрток — тот самый, с горячими пирогами. Сунула Анне прямо в руку.

— Анна Павловна. Это вам в дорогу. С рыбой. Свеженькие.

— Глафира Степановна. Спасибо.

— Не благодарите. Ешьте.

Дуняша появилась у ворот в последний момент. Она уже не протирала скобу. Она держала в руках маленькую вышитую салфетку — платок, в углу которого вышиты были две буквы, «А» и «Д», переплетённые. Я знал эту работу: Дуняша вышивала её три вечера после ужина, прятала в фартук, и я, проходя мимо её комнаты, один раз увидел. Теперь салфетка была чистая, отглаженная, и лежала в руках у Дуняши как присяга.

Анна взяла салфетку. Обняла Дуняшу. Короткое объятие, крепкое.

— Я буду писать, — произнесла Анна.

Дуняша ничего не ответила. Она уже не плакала. Все слёзы свои она выплакала за утро, и теперь стояла, сжимая юбку фартука.

IV

Пристань в Бережанске в сентябре кипела иначе, чем летом. Летом на пристани была торговля: баржи с хлебом, с солью, с железом, с яблоками из уездов ниже по Волге. В сентябре — последние рейсы, последние партии, купцы, которые не успели отправить товар до закрытия навигации, и нервные, и суетливые. Навигация по Волге в 1881 году закрывалась приблизительно к началу ноября (Волга южнее Казани замерзала позже, но ледяная шуга мешала судам уже в конце октября). До этого оставалось полтора месяца. Каждый рейс — бегом.

Пароход «Волжанин» (казанского товарищества, трёхтрубный, колёсный, водоизмещение двести тонн, рейсы от Нижнего до Астрахани с остановками во всех уездных пристанях) подошёл к бережанской пристани ровно в одиннадцать. Загрузка шла сорок минут. Отход был назначен на двенадцать, но отчалил он в двенадцать пятнадцать: задержался кто-то из казанских купцов, привезших на последнюю минуту тюки с товаром.

Мы стояли у сходней. Аграфена, Николай, я. Ерофей остался у дрожек — кучерам на пристанях не полагалось стоять с господами. Прохор тоже остался у экипажа, потому что кто-то должен был стеречь остаток багажа, а Прохор, в отличие от Ерофея, категорически отказался оставить меня одного у парохода (я подозревал, что он боялся не карманников, а того, что я вдруг заплачу, и тогда в присутствии кучера это будет дурной тон).