— Павел Андреевич. — Кубарев слегка привстал с кресла. — Какая честь. Чему обязан?

— Николай Степанович. Освещение Соборной улицы. Проект на думу третьего октября. Хочу знать ваше мнение заранее.

— Моё мнение известно, Павел Андреевич. Мнение моё против. Я сам во тьме не хожу, к десяти в постели. Для кого керосин?

Я сел напротив. Отказался от чая (Кубарев предложил из вежливости, но с таким выражением, что я понял: если откажусь, он выдохнет с облегчением, а если соглашусь, в этом доме это обойдётся ему в две лишних чайных ложки сахара, что для него событие).

— Николай Степанович. Позвольте кое-что посчитать. У вас купец Пышкин арендует нижний этаж под шерстяную лавку. Сколько он сейчас торгует зимой? С какого и по какой час?

Кубарев подумал.

— Он открывается в восемь. Закрывается… летом в семь, зимой в четыре. Как стемнеет, так и закрывается. Лампы внутри жечь — керосин дорог, покупателей мало.

— Верно, Николай Степанович. А если на углу у вашего дома встанет фонарь, Пышкин сможет работать до семи и зимой. Три лишних часа торговли в день. Три раза в неделю активных — девять часов в неделю. За зиму более трёхсот часов. Пышкин увеличит зимнюю выручку процентов на двадцать, и через год, когда будете переобсуждать аренду, поднимете её на пять рублей в месяц. Он согласится, потому что его прибыль вырастет больше, чем на пять. Ваша доля в освещении — три рубля в год. Прибавка к аренде — шестьдесят рублей в год. В купеческом деле такие соотношения называются «тёщей»: найти такую, тёплую, добрую, богатую, — мечта всей жизни.

Кубарев смотрел на меня долго. Моргал. Губы у него шевелились — он пересчитывал вслед за мной, медленно, так, как считают люди, не привыкшие к быстрому счёту.

— Павел Андреевич. Вы это всё… откуда взяли?

— Из арифметики, Николай Степанович.

Кубарев помолчал, ещё раз пересчитал что-то в уме и выдохнул.

— Ну, допустим.

Это было всё, что он сказал. Но интонация у «допустим» была другая, чем при «мнение моё против». Я встал, попрощался и вышел.

По моему внутреннему счёту, одна голосующая рука на думе только что сдвинулась из «против» в «воздержавшиеся». В уездной политике 1881 года это называется победой.

Вечером первого октября Сычёв зашёл в кабинет с видом, по которому я за полгода научился читать его тревоги.

— Павел Андреевич. Вот тут.

— Слушаю.

— Мой источник докладывает: Тарас Лукич вчера вечером принимал у себя троих гласных. Белоголовова. Рыбина — того, другого, не нашего, купца с Хлебной, мы его в думе зовём для отличия Хлебный. И Карташова. Разговор был долгий, часа два. О чём — мой источник не слышал, его держали внизу.