Николай вошёл. Сел на стул напротив.

Я положил копию листовки на стол.

Он её узнал мгновенно. По темноватому крестьянскому румянцу, который у бережанских жителей означает больше, чем у петербургских. По тому, как напрягся плечевой пояс. По тому, как рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак и тут же расслабилась — видимо, он сам себе сказал внутри, что расслабляться поздно.

— Это не мои запасы, — произнёс он.

— Я и не думаю, что ты её написал, Коля. Но ты её хранил. У меня в доме. Ты понимаешь, что это значит?

Он молчал. Я не торопил.

— Коля. Я не буду кричать. Не буду читать нотацию. Я тебе расскажу несколько простых вещей, а ты послушай. И потом сделаешь со мной, что захочешь: согласишься, не согласишься, забудешь. Твоё право. Но услышишь сначала ты.

Николай кивнул — быстро, как он всё делает, когда волнуется.

— Третье отделение, — сказал я. — Ведомство, которое у нас с шестьдесят шестого занималось политическим надзором, в восьмидесятом году Государь упразднил. Это Коле известно?

— Известно.

— На его месте теперь Департамент полиции Министерства внутренних дел. Это то же самое, только под другим именем и с большими полномочиями. В Петербурге сейчас работает подполковник жандармского корпуса — Георгий Порфирьевич Судейкин. Человек умный, опытный, без колебаний. Он разворачивает в империи сеть агентуры. Не по столицам только — по губерниям и уездам. В Казани у него уже есть отделение. В нашей губернии люди Судейкина присматриваются к тому, что происходит в уездах. Это я знаю не из газет.

Я увидел, как Николай впервые посмотрел на меня по-другому — не как на отца с книгой, а как на человека, который сообщает о реальной опасности с выражением, какое бывает только у тех, кто в этой опасности разбирается.

— В семьдесят седьмом и семьдесят восьмом в Петербурге шёл процесс, который потом назвали «процесс ста девяноста трёх». Сто девяносто три человека. Молодые люди, студенты, интеллигенты, кого-то — революционеры, кого-то — по знакомству, кого-то — случайно. Из них осудили девяносто с чем-то. Половина — в Сибирь. Остальным — ссылка, наказание, испорченная жизнь. Ты знаешь, что у них находили при обыске? Книги Лаврова, письма, — и у некоторых — вот такие листки.

Я показал пальцем на копию.

— Обыск в уездном городе по доносу — это один визит жандармов, Коля. Один. Они приходят утром, показывают бумагу, ищут везде: в матрасе, в подушке, за полкой. Если находят такое — берут. Хозяина дома они тоже берут. Отец семейства, как правило, едет один. Сын его — отдельно, если сын совершеннолетний. Если сын несовершеннолетний — передают родителям под расписку о неблагонадёжности. Твоя фамилия — Стрешнев. Твой отец — городской голова. Я выдержу. Ты тоже выдержишь. Но расписка о неблагонадёжности, Коля, — это документ, который у тебя не снимается никогда. С этой распиской не поступают в университет. Не служат в министерстве. Не женятся на ком хочется, а женятся на ком согласятся — потому что не все родители невест готовы ей такого мужа. Это — вся твоя жизнь, определяющаяся одним обыском в пятницу утром.