Мы ушли через пролом в стене. Тьма тут же проглотила нас, безлунная и абсолютная. И сразу — вверх.

Скала встретила холодом, проникавшим сквозь перчатки до самых костей. Я шел первым, пробуя каждый уступ, каждый выступ, прежде чем перенести вес. Ледяной ветер свистел в ушах, пытаясь оторвать от горы, сбросить в черную, бездонную пустоту. За мной, единой цепью, дыша в затылок, шли остальные. Шаг. Вдох. Скрежет подкованного сапога по камню. Тишина, только ветер свистит в горах. На самых отвесных стенах вниз летели веревки. Ладони горели, в легких не хватало воздуха.

Наконец, гребень. Измученные, мы вывалились на узкое плато, жадно хватая ртом разряженный, режущий воздух.

И замерли.

Внизу долина кишела огнями. Огромный раскаленный уголь, оставленный богами на черном бархате земли. Тысячи костров, сотни фонарей. Вражеский лагерь дышал, жил, не подозревая, что смерть уже смотрит на него сверху.

Ветер здесь, наверху, пел свою песню. Он завывал в камнях, шелестел в редких пучках сухой горной травы, и в этом сухом, вечном шелесте тонули и наши шаги, и наше рваное дыхание. Где-то внизу, в пропасти, пронзительно и тоскливо вскрикнула ночная птица. И снова — только ветер.

Теперь — вниз. Спуск был не легче. Тенью скользя между гигантскими, похожими на спящих чудовищ валунами, мы приближались к врагу.

И вот, в одной из лощин, мы увидели его. Слабый, оранжевый отсвет, дрожащий на камнях. Костер.

Цель была близка.

Я лежал на холодном граните уступа, и долина была подо мной, как на ладони. Там, внизу, у рыжего языка догорающего костра, жили своей последней минутой десять человек. Их беззаботный смех долетал до нас, приглушенный расстоянием. Пахло дымом и вареным рисом. Кто-то из них затянул заунывную, тягучую песню.

Жестами я расставил своих бойцов. Лян Фу, чье лицо в темноте казалось вырезанным из черного дерева, понял меня без слов. Его арбалетчики, змеями скользя по скалам, взяли часовых в полукольцо. За ними, припав к земле и обнажив сталь, замерла моя русская группа.

Я поднял руку. Песня внизу оборвалась на высокой, тоскливой ноте. В наступившей тишине моя рука, замершая на мгновение, рухнула вниз.

Воздух пронзил короткий, злой свист, и тут же оборвался глухими, мокрыми шлепками.

Голова певца откинулась назад под неестественным углом, из горла торчал черный дротик. Человек с чашкой в руках рухнул лицом прямо в огонь, взметнув сноп шипящих искр и омерзительный запах горящей ткани. Третий вскочил, хватаясь за грудь, из которой ежом торчали стрелы, и его предсмертный хрип потонул в бульканье собственной крови.