Следующие два дня лагерь жил в состоянии тихого, мистического помешательства. Слухи, запущенные Хамбо-ламой и умело подогретые Изей, сделали свое дело быстрее и эффективнее любых вербовщиков.

К лагерю потянулись люди. Сначала одиночки — пастухи, охотники, монахи-отшельники. Потом — небольшие группы. И вот уже целые семьи, оставив свои стада, ехали к нам, чтобы своими глазами увидеть «Белого Нойона» и его «небесный огонь».

Я стоял у штабной палатки и наблюдал за этим паломничеством. Это больше не напоминало военный лагерь. Это было похоже на стойбище во время великого праздника Цаган Сар.

К полудню пришла первая настоящая удача. К внешнему периметру подскакал десяток молодых воинов. Они были из улуса нойона Эрдэни — того самого, который отказал мне.

— Наш нойон ослеп от страха перед маньчжурами, — заявил их старший через Хана, дерзко глядя на моих часовых. — Но мы слышали голос Учителя. Мы пришли служить Белому Нойону, ибо так велят духи.

Я принял их. Это был первый треск в монолите феодальной верности. Пророчество начало раскалывать степь.

Но самое безумное творилось у ракетной мастерской.

— Ваше высокоблагородие! — ко мне подлетел взбешенный Гурко. Его лицо шло пятнами от возмущения. — Это… это немыслимо! Это балаган!

— Что случилось, полковник?

— Они превратили артиллерийскую позицию в капище! — он махнул рукой в сторону ограждения, где стоял наш пусковой станок. — Мои часовые не знают, что делать. Разгонять их прикладами? Стрелять? Это подрывает всякую дисциплину!

Я пошел с ним. Картина была сюрреалистичной.

Вокруг огороженной площадки, на почтительном расстоянии, стояла плотная толпа. Ламы в бордовых халатах, пастухи в овчинных тулупах, женщины с детьми. Они не шумели, не пытались пролезть. Они просто стояли и смотрели на грубый деревянный желоб станка, как на спустившееся с небес божество.

Некоторые монахи монотонно бубнили молитвы, перебирая четки. Старики кропили землю вокруг ограждения молоком и кумысом. А на кольях забора, на кустах вокруг, даже на веревках ограждения уже трепетали десятки, сотни ярких шелковых лент-хадаков — синих, белых, желтых.

Военный объект превратился в святыню.

— Спокойно, полковник, — сказал я, положив руку на плечо Гурко. — Пусть молятся. Не гоните их. Сейчас эти ленточки завоевывают для нас сердца быстрее, чем ваши пули. Это — наша артиллерийская подготовка. По душам.

Гурко только крякнул, глядя на это безумие, но спорить не стал.

Ночь опустилась на степь тяжелым, холодным покрывалом. Лагерь затих, лишь изредка всхрапывали кони да перекликались часовые.