Я сидел в своей палатке, разбирая донесения разведки, когда полог бесшумно откинулся. Внутрь скользнула тень.

Я схватился за револьвер, но тут же опустил его.

Это был Изя. Но узнать его было непросто. Поверх своего неизменного сюртука он накинул темный, засаленный монгольский халат, а на голове у него красовалась шапка, точь-в-точь как у ламы-гэгэна.

— Ой-вэй, Курила, тихо! — прошипел он, прикладывая палец к губам. — Не шуми. Меня таки приняли за своего, теперь я могу ходить где угодно, хоть в юрту к нойону, хоть к черту в пекло.

Его лицо, обычно плутоватое и веселое, сейчас было предельно серьезным. Исчезла всякая ирония.

— Тот, кого мы ждали, пришел, — прошептал он. — Он здесь. В лагере.

Я напрягся.

— Кто?

— Найдан-ван. Тот самый, про которого шепчутся ламы. Потомок. Он пришел тайно, с малой охраной. Он хочет говорить. Сейчас. Наедине.

Сердце гулко ударило в ребра. Вот он. Момент истины. Главный актер вышел на сцену.

— Зови, — коротко бросил я. — Часовым скажи — пропустить без вопросов.

Изя кивнул и растворился в темноте так же бесшумно, как появился.

Я поправил мундир, сел за стол, положив руки перед собой. Я был готов.

Через минуту полог палатки резко откинулся. Внутрь ворвался порыв холодного ночного ветра.

В палатку вошел человек.

Он был среднего роста, но казался огромным из-за ширины плеч и той ауры силы, которая исходила от него волнами. На вид ему было лет сорок. Смуглое, скуластое лицо, перечеркнутое шрамом на щеке. Короткая черная борода.

Он был одет в богатый, но не вычурный шелковый халат, подпоясанный широким кушаком. Никаких лишних украшений, никакого золота. Только рукоять тяжелого ножа на поясе.

За его спиной, как две тени, выросли двое телохранителей. Их лица были закрыты платками, видны были только глаза. В руках они держали обнаженные, изогнутые сабли.

Охрана снаружи дернулась было, но я поднял руку, останавливая своих.

Вошедший сделал шаг вперед. Его телохранители замерли у входа.

Он смотрел на меня. Прямо, тяжело, не мигая. В этом взгляде не было ни страха беглеца, ни подобострастия просителя, ни фанатизма монаха. Это был взгляд равного. Взгляд хищника, который зашел в логово другого хищника, чтобы решить, драться или договариваться.

— Я — Найдан, — произнес он. Его голос был низким, рокочущим, как камни в горной реке. Хан, неслышно возникший в углу палатки, тут же начал переводить. — Дзасак-нойон улясутайского хошуна. Потомок золотого рода Борджигинов.

Он сделал паузу, и в этой паузе повисло напряжение, от которого, казалось, мог лопнуть брезент палатки.