— Так! — грохнул первый кхазад кулаком по столу. — То есть ты, молокосос, только что назвал наших жен швабрами, нас скопом зачислил в хёнгены и послал по блядям⁈ Знаешь что, пойдём-ка выйдем. Надо заняться твоим воспитанием, раз уж родители не озаботились, — он поднялся из-за стола, его примеру последовали остальные, всего больше десятка кхазадов, и ни один из них не отличался субтильностью телосложения. Я протрезвел. И с ужасом понял, что иных вариантов, кроме «пойти выйти», у меня нет.

— Хорошо, — спокойно кивнул я и с уверенностью, которой не испытывал, поднялся из-за стола. — Показывайте дорогу.

— Мы в земщине, колдовать нельзя, — прошелестел на ухо Нафаня.

Печально. А, с другой стороны, было б можно — и что? Домового вместо себя выставлять? Или говорить «погодите-ка, мужики, мне тут пяток-другой бойцов поднять бы, кстати, а где тут у вас ближайшее кладбище?»

В современных городах не разгуляешься, задний двор не у всякого заведения есть, так что воспитывать меня кхазады взялись на парковке. Проявили благородство: больше, чем по одному, не били — но мне хватало и этого, потому как сломался я уже на первом, том самом Курте, чьи восторги в адрес молоденькой Гретхен и спровоцировали меня на «откровения». Хотя бы ему я успел что-то как-то ответить, прежде чем разъяренный кхазад повалил меня наземь и стал пинать ногами — его оттащили, спасибо. А то мяса и жира на мне всё еще немало, но всё равно ж больно, да ещё как. Затем каждый из гномов счел за благо подойти и хоть три-четыре раза, но стукнуть. Я старался после каждого подниматься, но уже после четвертого получалось не очень. Это избиение продолжалось вечность и ещё сколько-то, прежде чем я услышал такое родное «Айййййяяяяя!».

— Есугэй, не убивать, — едва слышно простонал я безо всякой надежды, что он меня услышит.

* * *

Звякнул колокольчик на двери, и в аптеку пружинящей походкой вошел плотного телосложения мужчина в темных штанах и камуфляжной куртке, рукав которой был запачкан жидкостью, напоминающей кровь. На носу его помещались каплевидные зеркальные очки, а длинные волосы этот странный человек собрал в тугой хвост прямо на макушке. Прямой наводкой прошествовав к окошку кассы, он снял очки, продемонстрировав совершенно азиатский разрез глаз, и тепло улыбнулся.

— Прекраснейшая! Ваших свет очей мне без конца мерещится ночами. И я устал давно от тех ночей, но — счастье мне! — сейчас я перед вами, обезоруженный, без сил стою, питаясь лишь одной надеждой зыбкой: удержите ль меня вы на краю? Пожалуете ль милою улыбкой? — произнес незнакомец бархатным голосом.