Когда истекла и эта четверть, и большая часть следующей, я решил, что всякому гуманизму и альтруизму должен иметься предел. Набрал в лёгкие побольше воздуха и заорал:
— Есугэй!!!
— Айййяяяя! — доеслось из глубин трактира.
— Ну, вот, старый-добрый, любо-дорого слышать, — проворчал я.
— Позволю себе напомнить, мой хан, несколько обиженно заметил монгол, на ходу застёгивая куртку. — Вне боя я всё-таки Евгений Фёдорович!
Глава 5 Шалунья и кающиеся
Мария знала, давно знала, что Илья Шереметев в нее влюблён: непросто найти женщину, которая не распознаёт такие вещи. Но сама она не испытывала к славному ротмистру ровно никаких чувств, кроме товарищеских. Это, в свою очередь, прекрасно понимал он, страдал, но, вопреки веяниям прагматичного двадцать первого века, искать себе новый предмет обожания не торопился. И этот замечательный командир без лишнего звука и наматывания нервов на кулак предоставил корнету Лопухиной двухдневый отпуск «для восстановления сил». Транспорт, правда, не выделил, но не по злобе или из вредности, а просто потому, что выделять было нечего: на конвертопланах же прилетели. Так что теперь старенький внедорожник «Пума», похожий не на самого себя в молодости, а больше на травмай — столько лишнего железа наварили на него — бодро увозил Марию, спящего Дубровского и невидимую Иньес прочь из Борисоглебска. За рулём сидел уважаемый старый кхазад Шварц, которого при дележе добычи точно не обнесут, а сделать рейс в Кистенёвку — самое малое, чем сервитут мог отблагодарить тяжелораненого целителя, спасшего сегодня многих. Волшебный чемодан при этом не забыли, а со всем почтением погрузили в багажник. Надежный и безопасный, мини-травмай, тем не менее, прытью не блистал, так что дорога тянулась довольно неспешно, и прибытие в Кистеневку ожидалось вовсе уж затемно. Правду сказать, по осенней поре темнело теперь довольно рано.
Мария, насколько позволяли опричные «доспехи», компактно разместилась на заднем сидении, рядом в позе эмбриона положили отнюдь не низкого Володю. Голова Дубровского покоилась на коленях корнета. «Ну, просто по-другому никак не получалось», — смятенно думала она, даже не замечая, что гладит эту самую голову…
Герхард Шварц вёл машину без лишней удали. Какая уж удаль, если весь день от птиц отбивались? Спасибо парням, сунули термос со скоморошьим чайком, хоть не заснешь за рулём. Чтобы точно не заснуть, кхазад на всю громкость включил песни Фрица Шульценбаха, втихомолку радуясь, что его пассажирка едва ли шпрехает на шпракхе. Иначе краснеть замучаешься, потому что Фриц, конечно, вовсю воспевал женскую красоту, но, как бы это сказать… исключительно в прикладном ракурсе.