— Философию отложим, — отрезала Любавка. — Кате нужен лекарь, счет на минуты. Богдан, ломай стену. Тут больше нечего сторожить.
— А дворец ее не… — начала Катя.
— Пусть попробует.
Богдан подошел к стене, за которой, по его прикидкам, лежал тронный зал, примерился и вдруг замер, не донеся кулак. Сквозь камень, сквозь ярусы и перекрытия к нему тянулась сила. Знакомая до последней нотки: жар, размах, пламенный венец над макушкой. Он бы на что угодно поклялся, что там дерется Валера, если бы не одно «но». От этой силы тянуло холодом, а от Валеры холодом не пахло даже в Гренландии.
— Дядя Валера там, — выдал Богдан. — Только пахнет он неправильно.
Он вложился в удар всем весом. Стена ухнула, брызнула каменным крошевом, и в пробоине открылся темный коридор. Края пролома дрогнули, потянулись было друг к другу по старой дворцовой привычке и застыли на половине движения. Дворец еще раз попробовал зарастить «рану», только питать перестройку было уже нечем. В подвале больше не осталось энергии.
— Ага, — Богдан оскалился. — Кто-то внизу перекрыл тебе кормушку.
Он подхватил Катю на руки, бережно, по-домашнему, и шагнул в темноту. За ним прыгнули и Касим с Фаридом. Любавка двинулась следом, на ходу вдевая в иглу свежую нить. Что-то ей подсказывало, что шить сегодня придется еще не раз.
Глава 10 Чтоб, подкоп не удался
Сахалин.
Госпиталь.
Петр Романов никогда не верил в «тот свет». Рай, Вальгалла, Елисейские поля, Чистилище, Нирвана… Нет, все это всегда казалось ему чушью. Возможно, из-за того, что за триста лет царь давно растерял веру в собственную смертность. А возможно, будучи сыном своего крайне рационального отца, сам был слишком рационален.
В самом деле, если он прожил целых три века, как такая долгая жизнь вообще может прерваться?
И вот, кажется, настал момент истины. Последним, что Петр помнил, прежде чем его глаза закрылись навсегда, был Он. Не уверовать здесь было просто невозможно. Так царь и поверил. И ушел со спокойной душой.
Он был рад, что и тут отец ошибся.
Тьма была такой спокойной. Тихой и мягкой. Его словно несли на невесомом покрывале. Несли куда-то, где было ужасно спокойно и тихо… Ну, разве что, кто-то то и дело стонал, ругался, клял все на свете и звал санитара, но царь быстро отрешился от всего…
За долгие века Петр приучил себя к мысли, что отдохнет он как-нибудь потом, возможно в «гробу», и вот, кажется, настал тот самый миг. Миг долгожданного отдыха. Миг, когда можно полностью расслабиться и отдаться ничему.
Но. Неужели это все? То, что он оставил за плечами больше не важно? Ни дети, ни Империя, которую он хранил, как отчий дом? Ни Ольга.