— Если законы станут строже, — заметил Луккези, накручивая пасту на вилку, — многие семьи захотят выйти из бизнеса быстро. Цены упадут до минимума. Мы можем войти по самой низкой стоимости.

— Составь список компаний. Приоритет — Комо, Бергамо, Варезе. Финансирование организую в течение недели.

К половине десятого зал опустел почти полностью. Остались только двое постоянных посетителей за стойкой да официант, который протирал бокалы. Луккези допил последний глоток кьянти — они взяли бутылку десятилетней выдержки.

— Тогда до связи, Джеймс. Будь внимателен. Даже в Нью-Йорке иногда появляются лишние уши.

Макгрегор встал первым.

— Всегда внимателен. Удачи, Энрико. Держи руку на пульсе.

Они пожали руки. Луккези вышел через служебный ход, ведущий в узкий переулок. Макгрегор остался на минуту, допил кофе. Он думал о том, как тонка грань между порядком и беспорядком. Пока Дуче нужен. Но окно возможностей сжимается — так же быстро, как в Берлине, Вене и Праге.

Он расплатился наличными, оставил щедрые чаевые, вышел на улицу. Такси уже ждало у тротуара. Макгрегор сел на заднее сиденье, назвал адрес отеля на Парк-авеню. Машина тронулась плавно, увозя его сквозь огни Манхэттена. Впереди ждали новые цифры, новые имена, новые расчёты.

* * *

Рим. Апрель 1938 года.

Муссолини находился в своём кабинете уже с семи утра. Он предпочитал начинать день рано — пока город ещё не проснулся полностью, пока телефон молчит, а курьеры не принесли свежую пачку телеграмм. Сегодня на нём была та же чёрная рубашка, но пуговицы на манжетах расстёгнуты, рукава закатаны выше локтей. На столе привычный беспорядок: карты, раскрытые папки, несколько исписанных листов, синий карандаш, который он крутил в пальцах, когда думал. Глобус стоял чуть сдвинутым в сторону.

Он читал последнюю сводку из Анкары — короткий текст, отпечатанный на машинке, с пометками красным карандашом. Рядом лежала фотография: размытый снимок грузовика у перевала, ящики с немецкой маркировкой, частично скрытые брезентом. Муссолини отложил лист, потёр висок. Голова была ясной, но в животе уже несколько дней ощущалась постоянная тяжесть — не острая боль, а именно тяжесть, как будто внутри положили горячий камень.

Дверь открылась. Галеаццо Чиано вошёл в кабинет. На нём был лёгкий серый костюм, почти летний, белая рубашка, галстук цвета тёмной вишни. В руках — тонкая папка из мягкой кожи.

— Доброе утро, дуче.

Муссолини поднял взгляд.

— Доброе, Галеаццо. Садись.

Чиано опустился в кресло напротив, положил папку на край стола, но не спешил её открывать. Вместо этого внимательно посмотрел на Муссолини.