Поставил пластинку — Бетховен, Шестая симфония, «Пасторальная». Он сидел, слушал музыку и постепенно засыпал. Когда пластинка закончилась, он нашёл в себе силы встать, убрать пластинку в конверт, выключить патефон. Погасил свет, прошёл в спальню и заснул крепким сном.
Глава 6
Март 1938 года. Ночь пришла в Пешавар. Облака закрыли луну, и только отдельные керосиновые фонари у входов в чайханы и у ворот больших домов давали слабые жёлтые пятна на земле. Абдур Рахим вышел из дома в половине первого ночи. Он заранее приготовил всё необходимое: тёмную курту из грубой домотканой шерсти, шаровары цвета старой глины, чархи с мягкой подошвой, которые почти не издавали звука при ходьбе. На голове была простая чёрная тюбетейка, низко надвинутая. В правом кармане лежал кожаный кошель с несколькими аннами и рупиями, в левом — складной нож с костяной рукоятью.
Он прошёл через двор, стараясь не задеть ногой глиняный кувшин, который Рам Лал всегда ставил у порога для утренней воды. Чёрный ход открывался в узкий проулок между двумя высокими глинобитными стенами. Абдур Рахим постоял несколько секунд, прислушиваясь. Только далёкий лай собак где-то у реки и редкий скрип колёс где-то на главной улице — обычные ночные звуки старого города. Он пошёл вперёд. Два квартала шёл пешком до условленного места. Проходил мимо знакомых поворотов: вот угол, где всегда стоит пустая корзина от торговца финиками, вот низкая арка, ведущая к внутреннему двору семьи Мехмуд-хана, вот стена, на которой дети мелом рисуют кривых всадников.
У старого склада на краю Кисса-Хвани его уже ждали. Арба стояла в тени высокой стены, запряжённая двумя крупными волами. Возле волов стояли трое мужчин. Абдул Карим, самый старший из них, высокий, с бородой до груди, в серой чалме, завязанной плотно, без лишних складок. Гулям Мустафа — коренастый, тяжёлый, с руками, привыкшими к тяжёлым мешкам, в потёртом жилете поверх курты. И Хафизуллах — самый молодой, двадцать два года. Абдур Рахим выбрал его в последний момент, потому что парень был сыном двоюродного брата жены Абдула Карима и потому что он умел молчать, когда требовалось.
— Всё на месте? — спросил Абдур Рахим тихо, подходя вплотную.
Абдул Карим кивнул один раз.
— Пшеница сверху, ящики под ними. Обвязали заново, верёвки свежие, но не белые — коричневые, как старая пенька. Сверху солома и два старых одеяла. С виду всё выглядит как обычная доставка в Лахор.
Абдур Рахим подошёл к арбе, провёл рукой по мешкам. Ткань грубая, местами заштопанная. Он нажал в нескольких местах — под верхним слоем чувствовалась твёрдая древесина. Ящики были тяжёлыми, гораздо тяжелее, чем обычные мешки с зерном такого же размера. Он знал, что внутри: винтовки Lee-Enfield, разобранные на части, несколько десятков магазинов, патроны в пачках по пятьдесят штук, несколько гранат Миллса, завёрнутые в промасленную бумагу. «Мука», как они называли это в записках. Четыре ящика — это примерно сто двадцать винтовок и всё, что к ним полагается. Достаточно, чтобы вооружить небольшой отряд. Или посеять панику.