Дома он сжёг листок в очаге.
Последние ночи перед приездом поезда он почти не спал. Лежал на спине, слушал дыхание Аиши, тихое посапывание Юсуфа в колыбели. Думал о том, что через несколько дней всё изменится. Думал о европейце в панаме, которого видели в Дхарави. О полицейских велосипедах. О том, что один неверный шаг — и всё рухнет. Но отступать было поздно.
На рассвете последнего дня перед приездом поезда Абдул Хаким вышел на веранду. Юсуф проснулся и заплакал. Аиша взяла его на руки, покачала. Мальчик затих, прижавшись к матери.
Абдул Хаким подошёл, поцеловал сына в лоб.
— Скоро всё закончится, — сказал он тихо.
Аиша посмотрела на него.
— Надеюсь.
Он кивнул.
И пошёл готовиться к ночи, которая должна была всё изменить.
* * *
Март 1938 года в Риме выдался неожиданно мягким для этого времени года. Зима отступила раньше обычного, и уже в конце февраля улицы начали наполняться запахом цветущих миндальных деревьев и первых фиалок, которые продавали на каждом углу.
Утро начиналось с розоватого света, который медленно растекался по семи холмам, окрашивая в тёплые тона травертин Колизея, кирпич Пантеона и белый мрамор Витториано. К полудню город уже дышал по-весеннему: открывались окна на балконах, женщины вывешивали бельё, а мальчишки с криками гоняли мяч по узким переулкам Трастевере.
Пьяцца Венеция к вечеру превращалась в настоящий водоворот. Трамваи с лязгом поворачивали вокруг памятника Виктору Эммануилу II, их звонки смешивались с гудками автомобилей и выкриками газетчиков. «Il Popolo d’Italia! Последние новости из Вены!» — надрывался один из них, размахивая свежим номером. Над площадью возвышалось Палаццо Венеция — массивное здание с зубчатыми стенами, узкими окнами-бойницами и высокой башней, которая когда-то принадлежала венецианским послам, а теперь стала символом новой Италии. С балкона этого дворца дуче иногда обращался к народу, и тогда площадь заполнялась тысячами людей.
Внутри Палаццо Венеция царила совсем другая жизнь. Длинные коридоры с мраморными полами гулко отзывались на шаги охранников. На стенах висели гобелены с гербами средневековых коммун, портреты кондотьеров и несколько современных полотен, прославляющих марши на Рим. Воздух был прохладным, пахло воском для натирки полов, старым деревом и лёгким дымом от сигар, который всегда витал там, где бывал Муссолини.
Sala del Mappamondo — главный кабинет дуче — поражала даже тех, кто входил сюда не в первый раз. Огромный зал с кессонным потолком, расписанным золотом и лазурью, стены, обшитые тёмным ореховым деревом и украшенные фресками в стиле кватроченто. Пол устилала мозаика, повторяющая узоры древнеримских вилл — геометрические орнаменты, виноградные лозы, маски сатиров. В центре стоял стол размером с небольшой автомобиль: полированный орех, резные ножки в виде львиных лап, поверхность завалена бумагами, картами, раскрытыми папками, телеграммами на бланках OVRA и SIM. Рядом с креслом дуче стоял большой глобус на тяжёлой деревянной подставке; Муссолини любил крутить его, проводя пальцем по границам империи, которую он собирался построить. Слева от стола — камин из белого каррарского мрамора, на полке — бюсты Цезаря, Августа и самого дуче в бронзе. Справа — три высоких окна, выходящие на балкон над площадью; тяжёлые бархатные портьеры цвета бордо были отодвинуты, пропуская вечерний свет. На противоположной стене висело огромное зеркало в позолоченной раме, отражавшее весь зал, и несколько кожаных кресел для посетителей. В углу стоял небольшой столик с графином граппы, стаканами и пачкой египетских сигарет.