Барух посмотрел на него внимательно.

— Не боишься, что тебя рано или поздно вычислят?

— Меня вычисляют каждый день. Вопрос только в том, кто первым решит нажать на курок. Пока я остаюсь полезен всем сторонам — я в относительной безопасности. Когда перестану быть полезным — просто уеду. У меня есть дом на Карибах, несколько счетов в Цюрихе и запасной паспорт Доминики. Но пока я здесь. И пока я здесь — я работаю.

Барух допил кофе.

— Тогда продолжаем. Каждые две недели я жду подробный отчёт. Через тот же канал, что и всегда. Если возникнет хоть малейшая угроза — сигнал «Black Watch».

— Принято.

Они встали почти одновременно. Барух протянул руку.

— Удачи, Джеймс. И будь осторожен.

Макгрегор пожал руку.

— Удача — для тех, кто её ждёт. Я предпочитаю просчитывать шаги заранее.

Он вышел первым. Барух остался один. За окном Манхэттен сиял тысячами огней, машины сигналили на перекрёстках, город жил своей обычной бурной жизнью, ещё не подозревая, насколько глубоко и незаметно ему придётся войти в европейскую игру в ближайшие годы.

Барух посмотрел на пустой бокал Макгрегора. Время было самой дорогой валютой, которую можно было купить. И он собирался купить его как можно больше — пока цена ещё оставалась приемлемой.

* * *

Апрель 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия. Кабинет Геринга.

Весенний свет пробивался сквозь тяжёлые бархатные портьеры неровными полосами, ложась на полированный паркет длинными золотыми дорожками. Запах старого бурбона смешивался с сигарным дымом и лёгкой кислинкой пролитого пива.

Геринг сидел вполоборота к столу, откинувшись в кресле так, что спинка скрипела под его весом. Китель был расстёгнут до самого низа, белая рубашка расстёгнута на две пуговицы, воротник слегка помят. На столе перед ним стояла бутылка «Old Grand-Dad» — уже на треть выпитая — и высокий стакан с толстым дном, в котором покачивались остатки янтарной жидкости и одинокий кусочек льда, почти растаявший. Рядом лежала раскрытая коробка гаванских сигар: одна уже дымилась в массивной пепельнице, другая — обрезанная, но ещё не зажжённая — ждала своей очереди.

Он допил бурбон одним медленным глотком, смакуя, как сладковатая горечь перетекает в горле в тёплую волну. Поставил стакан с тихим стуком. Посмотрел на телефон — чёрный, тяжёлый, с длинным витым шнуром, который лежал на столе змеёй. Улыбнулся краешком рта.

Протянул руку, поднял трубку.

— Особая линия. Лондон. Немедленно.

Секунда тишины, щелчок коммутатора, далёкий гул проводов, потом ещё один щелчок — и голос. Английский, ровный, с лёгкой хрипотцой, как будто человек на том конце только что курил или пил что-то покрепче чая.