Криво ухмыльнувшись, такая забота умиляла, я ответил:

— Вспомни, как я жил раньше, Захар. И к чему это привело? К петле на шее. Не хочу туда возвращаться, а значит, придётся меняться. Придётся стать другим человеком. Здесь, в этих опасных землях, больше не получится отсиживаться у отца за пазухой. Поверь, я справлюсь с подобной нечистью. Просто держи лошадей под контролем и не мешай мне делать то, что нужно.

Старик удивлённо посмотрел на меня и прошептал:

— Что же с вами случилось там, Прохор Игнатьевич?.. Словно подменили вас… И повадки иные, и голос властный, и взгляд… Прежде и мухи не обидели бы, а тут… — Захар запнулся, подбирая слова. — Будто воин бывалый говорит, а не барчук изнеженный. Простите за прямоту старого дурака, — торопливо добавил он.

Слуга был прав, человек, которого он знал, погиб на эшафоте. Теперь в этом теле жил совсем другой.

— Когда почти умираешь, начинаешь смотреть на вещи иначе, — использовал я уже привычное объяснение.

Апатия и безнадёжность, давившие на плечи, никуда не делись. Однако хуже всего было ощущение чужого взгляда: холодного, голодного, нечеловеческого. Словно сама смерть следила из темноты, выжидая момент для броска.

Отряд на всём скаку вылетел из-за поворота дороги, и в тот же миг до нас донёсся новый истошный крик.

Захар хлестнул вожжами, придавая ускорение и без того несущимся галопом лошадям. Однако после нескольких десятков метров пришлось остановиться. Звук доносился слева от дороги, где деревья стояли плотной стеной, не пуская повозку дальше.

— В бой! — рявкнул я, перекрывая испуганное ржание лошадей. — Захар, останься с телегой. Могилевский, за мной!

И не дожидаясь согласия со стороны стражников, я устремился напролом через кусты. Треск веток и топот за спиной подсказали, что отряд не отстаёт.

Моими действиями руководило вовсе не человеколюбие, а простой расчёт. Если я прав и местные Бездушные, с которыми мой мир долго и упорно вёл войну на уничтожение, это хорошо знакомые мне Алчущие, то выход у меня лишь один. Вырезать их везде, где встречу, поскольку плодятся они крайне резво, и каждая новая жертва — это ещё один солдат в строю врагов.

Если же я хочу однажды взять под свою руку этот мир, нельзя допустить, чтобы вечно голодные твари расплодились до неприемлемых масштабов. В моём мире мы смогли победить их только потому, что дали отпор сразу, как только они появились.

Каждый день промедления — это десятки, если не сотни новых тварей. И однажды количество перейдёт в качество. Боюсь, местные даже не представляют, насколько они близки к точке невозврата.