Глава 5
Вопили так истошно и отчаянно, что стало ясно одно, неизвестная женщина находилась в шаге от смерти. Это был не писк при виде паука или мыши. Не вскрик от подвёрнутой ноги. Это был душераздирающий вой человека, который видит, как волчья пасть вырвала кусок мяса из его тела, и чётко понимает, что это только начало.
Могилевский среагировал мгновенно:
— Живее! — рявкнул он, подхватывая висевшее на ремне оружие.
Захар аж привстал на козлах и щёлкнул поводьями, принуждая коней пуститься вскачь.
Я же напитал магической энергией глаза, пытаясь уловить малейшие признаки опасности.
Лошади беспокойно всхрапывали, мотая головами и пытаясь свернуть с дороги. Дорога летела под колёсами телеги, мерно грохотали копыта, а напряжённые солдаты вертели головами по сторонам, выискивая любые следы угрозы.
С каждой секундой воздух становился всё тяжелее, словно густея. Краски тускнели на глазах: сосны и ели словно выцветали, их тёмно-зелёные иглы блекли, сливаясь в унылую серость. В тенях между деревьями клубилась неестественная чернота.
Металлические части упряжи начали покрываться инеем, хотя по зимним меркам день стоял тёплый. В воздухе повис затхлый запах гнили.
Захар начал истово креститься, шепча слова молитвы.
— Сучьи Бздыхи!.. — крякнул один из солдат.
А потом накатило то самое чувство — гнетущая пустота, высасывающая саму жизнь. Апатия и безнадёжность навалились свинцовым грузом. Каждое движение давалось с трудом. Так проявляют себя Алчущие, и единственные лекарства от подобного — стальная воля и строгая дисциплина. Именно они позволяют мчаться навстречу угрозе, а не прочь от неё.
По поведению моих спутников было видно, что где-то на краю их сознания билась единственная мысль — развернуться и бежать без оглядки. И если стражники сознательно выбрали мужское ремесло, напрямую связанное с риском, то престарелый Захар был обычным слугой. Его долг заключался лишь в заботе о господском быте, а не в противостоянии чудовищам. Честь воина не обязывала его держать строй перед лицом смертельной опасности. И я бы не разочаровался в нём, прояви он малодушие.
И всё же он оставался на козлах, хоть руки его и дрожали на поводьях, как от лихорадки.
Такая преданность достойна уважения, поэтому я положил ладонь на его плечо и произнёс:
— Не бойся. С тобой ничего не случится. Я не позволю.
Старик едва уловимо дёрнулся и, чуть развернув лицо ко мне, зачастил:
— Боярин, что ж вы такое говорите⁈ Это же мне надо вас опекать. О вашей жизни радеть. Прошу, не лезьте на рожон, позвольте солдатам сделать своё дело. Иначе, если с вами что-то случится, Игнатий Михайлович с меня три шкуры спустит. Да что там, я сам себя не прощу!