Обряд начался с молитвы. Голос митрополита разносился по залу, отражаясь от сводчатых потолков. Я слушал древние формулы, призывающие благословение и мудрость для новой правительницы, и думал о том, сколько раз за минувшие века эти слова звучали в подобных залах. Короны возлагались и снимались, династии сменяли друг друга, а ритуал оставался неизменным — связующая нить между прошлым и настоящим.

Наступил главный момент. Митрополит поднял княжескую корону — изящный венец из белого золота с тонкой филигранной работой и небольшими сапфирами, символизирующими цвета рода Засекиных. Корона принадлежала ещё прабабке Ярославы по отцовской линии и чудом уцелела при узурпаторе. Супруга Шереметьева не решалась её переплавить, хотя и не носила, предпочитая собственные регалии.

— Властью, данной мне Господом и Церковью, — провозгласил Варлаам, — возлагаю сию корону на главу Ярославы Фёдоровны Засекиной, законной наследницы ярославского престола.

Корона опустилась на медно-рыжие волосы. Ярослава выпрямилась ещё больше, хотя, казалось бы, куда уж прямее. В её глазах я прочёл сложную смесь эмоций: облегчение, торжество, усталость и странную, почти детскую радость человека, добившегося того, о чём мечтал всю сознательную жизнь.

Она села на трон — тот самый, на котором когда-то сидел её отец. Трон, который она поклялась вернуть, стоя над могилой матери. Трон, ради которого провела десять лет в изгнании, командуя наёмниками и считая каждую копейку.

Я чувствовал гордость за неё. Женщина, которая не сломалась, не сдалась, не продала свою честь за подачки от убийцы отца. Кремень-баба, как сказал бы Коршунов.

Началась присяга бояр. Первым вышел седовласый старик с впечатляющих размеров усами — боярин Корнилов, если я правильно помнил досье. Он служил ещё при деде Ярославы и пережил две смены власти, каждый раз умудряясь сохранить голову на плечах. Никифор Архипович опустился на колено с неожиданной для своих лет лёгкостью.

— Клянусь служить верой и правдой княгине Ярославе Фёдоровне, — произнёс он громко и чётко, — как служил её отцу и деду. Да будет моя верность твёрже стали и долговечнее камня.

В глазах старика стояли слёзы — искренние, непритворные. Он помнил её ребёнком, бегавшим по этим коридорам. Помнил и то страшное утро, когда заговорщики убили князя.

— Принимаю твою клятву, боярин Корнилов, — ответила Ярослава ровным голосом, в котором, впрочем, слышалась теплота. — Встань. Твоя верность будет вознаграждена.

Следующим вышел молодой боярин лет двадцати пяти — Муравьёв Александр Петрович. Типичный выдвиженец шереметьевского режима: получил титул и земли за услуги покойнику, теперь отчаянно пытался сохранить нажитое. Он опустился на колено слишком быстро, слишком суетливо, и слова присяги произнёс скороговоркой, словно боялся, что его прервут.