Мы поднялись по главной улице к кремлёвскому холму. Белокаменные стены, сложенные из местного известняка, выглядели внушительно, хотя и уступали владимирским по высоте и толщине. Башни с шатровыми крышами, бойницы, окованные железом ворота — всё это помнило времена, когда городу приходилось отбиваться от набегов и осад.

Успенский собор с его шестью позолоченными главами возвышался над крепостью, а рядом Богоявленский собор раскинулся приземистой громадой с той самой колокольней, что служила ориентиром для волжских судов. Когда-то, века назад, здесь короновали местных князей и хоронили их в родовых усыпальницах. Теперь эти традиции прервутся — Кострома перестанет быть самостоятельным княжеством.

Машина остановилась у главных ворот кремля. Стражники в форме костромской дружины смотрели на нас с плохо скрываемой тревогой. Они догадывались, кто именно приехал и зачем.

Тимур вышел первым, оглядывая крепостные стены с выражением человека, который пытается осознать масштаб происходящего. Его будущие владения. Его ответственность. Его шанс построить нечто новое взамен того, что род Черкасских потерял поколения назад.

Я выбрался следом, разминая затёкшие от долгой дороги ноги. Гвардейцы уже выстраивались за нашими спинами, молчаливые и собранные. Маги держались чуть поодаль, готовые к любым неожиданностям.

Белокаменный кремль Костромы ждал нового хозяина.

Княжеские покои встретили нас суетой, которой я никак не ожидал. Слуги сновали по коридорам с сундуками и корзинами, кто-то тащил свёрнутые ковры, кто-то — стопки постельного белья. Из глубины дворца доносились приглушённые голоса и стук передвигаемой мебели.

Я переглянулся с Тимуром и положил руку на эфес Фимбулвинтера. Щербатовы не покинули дворец, вопреки моему недвусмысленному предупреждению. Либо они глупее, чем я думал, либо готовят какую-то каверзу.

Федот, шедший впереди с четвёркой гвардейцев, остановился у двустворчатых дверей в парадную залу. За ними слышались голоса — много голосов, включая детские.

— Ваша Светлость, — он обернулся ко мне, — похоже, вся семья внутри.

— Слышу, — я кивнул. — Открывай.

Двери распахнулись, и я шагнул в залу, готовый к чему угодно — от покушения до истерики.

Действительность оказалась куда прозаичнее. Посреди комнаты громоздились открытые сундуки, доверху набитые одеждой, книгами, какими-то безделушками. Вдоль стен стояли перевязанные верёвками тюки. Двое мужчин средних лет — один чуть за тридцать пять, другой ближе к сорока пяти — руководили слугами, указывая, что куда нести. Их жёны, нарядные даже в дорожных платьях, присматривали за детьми разных возрастов — от совсем малышей до подростков и даже старше. В кресле у окна сидела пожилая женщина с седыми волосами, убранными под чёрный вдовий платок.