«Ты никогда не принимала собственных решений. Ты лишь эхо чужих. Бежала не к свободе, а от матери. Пришла в Угрюм не по призванию, а от безысходности. Стала целителем не по любви к ремеслу, а из детского упрямства. Убери мать, и ты пуста. Убери Прохора, и ты никто. Ты не Полина Белозёрова. Ты — дочь Лидии, подмастерье Прохора, ученица Альбинони и Светова. Набор чужих отпечатков на белом холсте. Убери их, и останется зияющая пустота».
Слова обрушились со всех сторон, вдавливая гидромантку в каменный пол. Она упала на колени, и давление усилилось — физическое, осязаемое, как будто потолок опускался на неё. Коридор сузился, двери захлопнулись одна за другой, оставляя только серые стены и удушающую тесноту.
Полине стало страшно. По-настоящему страшно, до дрожи в пальцах и звона в ушах. Первые два барьера ранили, но у них было лицо, было имя — отец, Прохор, Тимур. Конкретные люди, конкретные события. Этот барьер бил в фундамент. В само «я». В вопрос, который Полина ни разу не задавала себе вслух: есть ли вообще «Полина» как отдельная личность, или она — вечная реакция на чужую волю?
Ей не нужна была Анфиса для этого барьера. Анфиса дала ей инструменты для первых двух — назвала вещи своими именами, вскрыла механизмы, помогла увидеть скрытое. Третий барьер требовал не чужих слов, а собственных.
Белозёрова с усилием поднялась с колен. Давление не ослабло, стены продолжали сжиматься, но она встала и пошла по коридору, открывая двери заново.
Побег из дома. Да, от матери. В ту ночь, стоя на крыльце с саквояжем в руке, она могла поступить на службу в ратную компанию — объявления висели на каждом столбе во Владимире. Могла уехать к родственникам, к двоюродному дяде Оболенскому в Сергиев Посад, который принял бы её без вопросов. Могла затеряться в любом городе, поступить на работу в лавку или мануфактуру. Десятки вариантов. Она выбрала Угрюм. Не потому, что некуда было идти, — потому что там был человек, который однажды посмотрел на неё и увидел не графиню, не жертву и не инструмент.
Когда отец приехал забрать её, она отказалась. Встала перед Германном и сказала «нет». Впервые в жизни. Могла согласиться, могла вернуться в тёплый особняк с шёлковыми обоями. Выбрала остаться.
Когда Прохор начал ухаживать за Ярославой, Полина не уехала. Было больно, но она не сбежала. Не потому, что некуда, а потому что в Угрюме впервые в жизни у неё была собственная работа. Свои ученики и пациенты. Своя школа. Ребятишки, которые ждали её утром в классе и говорили «спасибо» вечером.
Полина открыла третью дверь и посмотрела на образ целительства. Да, она выбрала его назло матери. Назло — это первый шаг. Искра, от которой загорается огонь. Три курса академии, сотни часов практики, бессонные ночи над анатомическими атласами — это уже не бунт. Это любовь к ремеслу, которая началась с бунта, но давно переросла его. Мёртвые свиные мозги на дворцовой кухне в Костроме, тонкие гидромантические нити, которые она училась направлять с точностью до десятых долей миллиметра. Какой «детский бунт» заставит человека часами ковыряться в мёртвой ткани, снова и снова повторяя одни и те же действия, записывая результаты в блокнот, вычисляя погрешности?