— Однако прежде чем мы продолжим обсуждение, господа,стоит решить ещё один вопрос , — сказал я, и мой голос изменился.
Я вплёл в словаИмператорскую волю . Не грубо, не молотом по черепу, а плавно, нарастающей волной давления, от которой тяжелели веки и расслаблялись мышцы. Воздух в зале загустел, стало труднее дышать, как перед грозой. Полоцкий побледнел, вцепившись в подлокотники. Гродненский прикрыл глаза, сопротивляясь давлению с выражением болезненной сосредоточенности на лице. Солигорский побагровел и открыл рот, собираясь возмутиться, но не смог произнести ни слова. Витебский дёрнулся, опрокинув кубок, и замер с расширенными глазами, не в силах пошевелиться. Гомельский вжался в спинку кресла, обхватив себя руками, как от озноба. Брестский, секунду назад изображавший скуку, выпрямился с перекошенным лицом, тяжело и часто дыша. Могилёвский обмяк, уронив подбородок на грудь, и лишь мелкая дрожь в пальцах выдавала, что он в сознании. Рогволодов, прищурился, стиснув зубы, и его ладонь легла на рукоять ножа у пояса.
—Если среди нас есть человек, сотрудничающий с Орденом , — произнёс я, вкладывая в каждое слово силу, которая давила на разум, обходила волю и проникала в самую суть, —пускай он встанет .
Глава 13
Императорская воля ударила по комнате.
Я не сдерживал её. Сила вырвалась концентрированной волной, заполнила пространство малого зала, вдавилась в каждого из присутствующих, как невидимая ладонь, надавившая на грудную клетку. Пламя в камине за моей спиной дёрнулось и просело, словно из помещения на мгновение выкачали воздух.
Неприятно, давит, тяжело. Всё это я видел на их лицах. Видел и другое: никто из них не дёрнулся встать.Императорская воля работала адресно, била по вине, по сокрытому, по тому, что человек прячет от других и от себя. Невиновный чувствовал давление, дискомфорт, может быть, страх. Виновный чувствовал приказ, от которого физически невозможно уклониться.
Именно поэтому я заметил Гродненского.
Мстислав Давыдович, тот самый негромкий рассудительный наблюдатель, который весь вечер сидел чуть в стороне и прислушивался ко всем, рванулся вперёд в своём кресле. Его пальцы впились в подлокотники с такой силой, что стул скрежетнул по полу. На лбу выступили крупные капли пота. Лицо из спокойного, умеренного стало мертвенно-белым, натянутым, как кожа на барабане. Мышцы шеи вздулись канатами. Он боролся.
Его тело хотело встать, подчиняясь приказу, а разум отчаянно сопротивлялся, удерживая себя в кресле, цепляясь за подлокотники, за стул, за собственную волю. Остальным и бороться было не с чем: они испытывали дискомфорт, потому что давление накрывало всех, но приказ касался только виновного. Очевидная разница между «мне неприятно» и «я не могу не подчиниться» была написана на лице Гродненского крупными буквами. Её мог прочитать каждый, кто смотрел на него в тот момент.