В Ордене были люди, которые думали так же, как он. Молодые рыцари и несколько командиров отрядов, комтур Зиглер из четвёртого капитула, ещё двое-трое из тех, кто видел мир за стенами Бастиона достаточно ясно, чтобы понимать направление, в котором тот двигался. Модернистами их называли за глаза, шёпотом, в тех разговорах, которые обрывались при появлении ортодоксов. Они смотрели на Дитриха не как на заговорщика, а как на голос разума. Пока.
Маршал не торопился. Он наблюдал, расставлял фигуры, укреплял позиции. Рыцарю, который сомневался в доктрине, он говорил: «Ты не один». Рыцарю, который был предан Ордену, он говорил: «Я тоже предан, я просто хочу, чтобы Орден выжил». Каждому свой ключ, и Дитрих подбирал их с терпением, отточенным годами.
Момент действовать ещё не настал. Конрад был слишком силён, слишком уважаем, слишком укоренён в сознании рыцарей как образец. Попытка сместить его сейчас расколола бы Орден, и обломки не стоили бы ничего. Нужно было ждать. Ждать, пока внешнее давление не обнажит трещины настолько, что даже ортодоксы начнут сомневаться. Ждать, пока Конрад сам не совершит ошибку, достаточно очевидную, чтобы её невозможно было списать на козни врагов.
Дитрих фон Ланцберг опустил руки с парапета и повернулся к лестнице. Его ждали дела: рапорты гарнизонов, сводка патрулей на границе, запрос Трезорьеру на утверждение расходов по следующему набору рекрутов. Рутинная, незаметная работа, из которой складывалось управление армией. Работа, в которой маршал разбирался лучше кого бы то ни было в Ордене, включая Гранд-Командора.
Спускаясь по лестнице, он услышал, как наставник на плацу скомандовал смену пар, и деревянные мечи снова застучали друг о друга. Звук был мерным, настойчивым и напоминал тиканье часов. Дитрих подумал, что это подходящее сравнение. Часы тикали. Вопрос заключался лишь в том, кто первым услышит, как они остановятся.
Глава 8
Князь Рогволодов Данила Глебович проснулся за полчаса до рассвета, как просыпался каждый день последние двадцать лет. Привычка, вбитая в тело юностью, проведённой в сражениях, давно перестала требовать будильника или чужого окрика. Он лежал несколько секунд с открытыми глазами, глядя на низкий потолок с тёмным пятном сырости в углу, которое не удавалось вывести третий год, потом сел на койке, опустив босые ноги на холодные доски пола.
Три комнаты в боковом крыле полоцкого княжеского дворца. Спальня, кабинет, крохотная прихожая, служившая одновременно гардеробной и складом. Мебель казённая, старая, крепкая: шкаф с покосившейся дверцей, письменный стол с чернильными пятнами на столешнице, два стула, из которых один скрипел при малейшем движении. Чужие стены, чужой дворец, выделенное крыло, предоставленное из милости полоцким князем его предкам, когда те оставили Минск. Три поколения Рогволодовых населяли эти комнаты. Три поколения князей без столицы, и каждый утром смотрел на то же пятно сырости на потолке.