Серый туман рассеялся. Комната вернулась — лампы, стены, руны, кристаллы вокруг кушетки, потухшие и пустые, отдавшие всю энергию. Тело было тяжёлым, мокрым от пота, но живым. Сердце стучало ровно и сильно.
Полина открыла глаза.
Первое, что она увидела, — лицо Тимура. Он сидел на стуле у изголовья, ровно там, где она оставила его, уходя в испытание. Левая сжимала край кушетки так, что костяшки побелели. Тёмные глаза были красными, и Полина с удивлением поняла, что по его щекам ещё не высохли влажные дорожки.
— Три часа, — прохрипел Тимур. Голос был севшим. — Три часа двенадцать минут. Твой пульс падал до четырнадцати ударов. Ефремова дважды хотела прервать. Я не дал.
Гидромантка подняла руку и коснулась его щеки. Пальцы дрожали, но слушались.
— Получилось, — сказала она.
Тимур наклонился, прижался лбом к её лбу, горячий, живой, и выдохнул. Его рука разжалась и легла поверх её ладони.
— Знаю, — прошептал он. — Я чувствую. От тебя фонит так, что у Ефремовой защитный амулет треснул.
Полина улыбнулась и закрыла глаза. Сила пульсировала в каждой клетке, новая, огромная, послушная. Она вспомнила макет черепа с разноцветными проволочками, стоящий на столе в лаборатории.
Теперь она справится.
Глава 12
От Костромы до Ярославля мы шли сутки против течения. Гидроманты работали посменно, ослабляя встречное сопротивление воды, буксиры тянули тяжёлые баржи на пределе мощности.
Ярославль прошли по той же схеме, что и Кострому. Основной караван не останавливался. К городским причалам причалили две ладьи с людьми в штатском, офицером и деньгами. Доверенный человек Ярославы встретил их на пристани, организовал погрузку: припасов и бочек с питьевой водой. Город проплыл по левому борту россыпью белых колоколен и кирпичных складских амбаров, вытянувшихся вдоль берега. Кое-кто из бойцов, расположившихся на палубе под видом палубных рабочих, провожал его взглядами. Ладьи догнали нас через несколько часов, и караван продолжил путь.
Ещё полтора дня ушло, чтобы выбраться в Рыбинское море, которое встретило мелкой рябью и встречным ветром. Здесь караван растянулся сильнее обычного, и гидроманты перешли на усиленный режим, выравнивая курс судов и гася боковую волну. К вечеру второго дня после Ярославля я распорядился встать на ночёвку в излучине у Мышкина.
Село просматривалось с реки: десятка три домов за деревянной оградой, тусклые огоньки в окнах, причал из потемневших от воды брёвен. Наши суда бросили якоря ниже по течению, где берега поднимались пологими склонами, поросшими густым ельником. Место казалось удачным: течение здесь замедлялось, глубина позволяла стоять без риска сесть на мель, а лес по обоим берегам прикрывал от посторонних глаз.