— Н-не… Я не… — прохрипел он, сопротивляясь каждому звуку.

Давление усилилось. Я не отпускал. Моя воля была выкована тысячелетие назад и закалена десятками войн, а его — была волей правителя из мирных времён, привыкшего улаживать чужие споры в тёплых кабинетах. Исход был предрешён ещё до начала.

Мстислав сломался.

Слова полились из него, сначала через силу, рваными фрагментами, потом более связно, быстрее, потому что каждое следующее слово давалось легче предыдущего. Когда плотина рушится, воду уже не остановить.

— Мой отец… — выдавил он, и голос его стал хриплым, чужим, — он начал сотрудничать с ними. Пятьдесят лет назад. Ещё до… до того, как Орден вошёл в Минск. Передал мне эти отношения по наследству. Встречи проходят несколько раз в год на нейтральной территории, у границы с Минском. Я уезжаю под предлогом охоты с верными людьми на пару дней. Встречаюсь с доверенным человеком Гранд-Командора фон Штауфена.

В зале стояла тишина, от которой закладывало уши. Ни единого звука, ни скрипа стула, ни дыхания. Только голос Мстислава, монотонный и надломленный, и потрескивание углей в камине за моей спиной.

— Отец хотел… — продолжал Гродненский, глотая слова, — … ослабить Минский Бастион. Орден обещал сохранить наши земли после окончательной победы. Гродно оставалось бы нетронутым, границы гарантированы соглашением с Гранд-Командором.

— Полвека… — повторил я ровно, чтобы каждый в комнате услышал и осознал цифру.

Полвека предательства. Два поколения Гродненских князей, сидевших в Княжеской Раде бок о бок с остальными, голосовавших за общие решения, знавших каждый план, каждую стратегию, каждый маршрут. Я наблюдал, как эта мысль добирается до каждого из присутствующих.

Полоцкий закрыл глаза и медленно выдохнул, как человек, которому сообщили о смерти близкого. Солигорский, до этого багровый от злости на меня, теперь уставился на Гродненского с выражением, которое я не мог описать иначе, как оскорблённое изумление. Витебский сидел молча, лишь раздражённо тёр переносицу. Гомельский вжался в кресло ещё глубже, обхватив локти ладонями. Брестский смотрел на Мстислава, и от недавней скуки на его лице не осталось следа. Могилёвский поднял голову и тяжело, мутно уставился на предателя, шевеля губами без звука.

Рогволодов замер. Каменное лицо, неподвижное, как высеченное из гранита. Желваки играли под обветренной кожей, скулы напряглись, тёмно-карие глаза сузились в щёлочки. Его правая рука всё ещё лежала на рукояти ножа, и пальцы побелели от хватки.

— Как умерла родня Чародея⁈ — рявкнул Данила.