— Кто это с вами сделал? — спросила она, имея в виду не раны, а металл внутри них.

— Жизнь… — философски ответил я.

Поняв, что мои шутки её интересуют в последнюю очередь уточнил:

— Я сам. Купировал повреждения, полученные в ходе боя.

Целительница провела ладонью над моим боком, не касаясь кожи. Пальцы её слегка дрожали, и я не мог определить, от гнева или от потрясения.

— Вы загерметизировали сосуды металлом, — проговорила она, подбирая слова так, словно пыталась не выругаться. — Стянули разорванные мышцы скобами. Замуровали инородные тела стальной сеткой. В животе. Рядом с кишечником.

— Альтернативой была смерть, — пояснил я.

Целительница выдохнула через нос, длинно и сосредоточенно, и раскрыла сумку. Следующие сорок минут она работала: размягчала металлические швы своей магией, аккуратно извлекала скобы, заращивала повреждённые сосуды и мышечные волокна слой за слоем. Межрёберную рану, самую тяжёлую, она обработала трижды, каждый раз качая головой. Обломки корней из спины вышли шестью кусками, и каждый целительница осматривала так, словно он мог ожить в её руках. С бедром и плечом она справилась быстрее, оставив лишь розовые полосы свежей кожи. Живот потребовал ювелирной работы — стальную сетку, окружавшую обломки, пришлось снимать фрагмент за фрагментом, чтобы не задеть кишечную стенку.

Когда всё было закончено, целительница выпрямилась, вытерла руки полотенцем и посмотрела на меня взглядом, в котором профессиональная оценка боролась с обычным человеческим изумлением.

— Вам нужен покой, — сказала она. — Минимум трое суток. Лучше пять.

— У меня есть четыре часа, — со вздохом ответил я.

Целительница пробормотала что-то про чокнутых русских и не стала спорить. Собрала сумку, коротко поклонилась и вышла. Я лёг на застеленную кровать и закрыл глаза. Тело, избавленное от металлических заплат, ныло целиком, от макушки до пяток, тупой ровной болью. И всё же сон пришёл мгновенно.

* * *

Около двух часов дня я сидел за овальным столом в кабинете Хранительницы. Несколько часов сна выровняли мысли, хотя всё тело ощущалось так, будто меня скинули в карьер в завязанном у горловины мешке.

Вокруг стола расположилось высшее руководство Бастиона. Мари-Луиз занимала торцевое кресло, прямая и собранная, в карминовом платье с небольшим вырезом у шеи. По правую руку от неё сидел Лавалле, переодевшийся в свежий мундир, с рукой всё ещё в шине. По левую — Накомис Бижики, менталистка с жёстким лицом и тёмными глазами, в которых не читалось ничего, кроме профессиональной сосредоточенности. Рядом с ними примостились представитель промышленной гильдии — пожилой француз в сером сюртуке, с тонкими усами и настороженным взглядом, а также казначей Бастиона — худая женщина лет пятидесяти с пучком седеющих волос и очками на кончике носа. Дальше по кругу сидели двое, которых я видел впервые. Начальник портальной станции — сухощавый мужчина лет шестидесяти с длинным лицом и залысинами, представившийся Огастусом Перкинсом. Генерал Детройтского гарнизона — грузный чернокожий офицер по имени Натаниэль Дэвис, с квадратной челюстью, бычьей шеей и тяжёлыми руками, сложенными на столе.