— Понял. Спасибо, Василиса.
Тело постепенно приходило в норму, и чувствовал я себя вполне неплохо, при учёте всего, что довелось пережить.
Четыреста лет ни один человек не убивал Абсолюта, и кристалл, который вырос в сердце этой дряни, был вещью уникальной. Пока я лежал в отключке, какая-то сволочь утащила мой законный трофей!
— Я разберусь, — объявил я, поднимаясь. — Стефан, продолжим разговор позже. Василиса, найди мне одежду.
Пока я ждал возможность сменить больничный халат на что-то более приличное, за окном раздался стук. На подоконнике, нахохлившись, сидел Скальд. Ворон походил на чёрный мохнатый кулак, втянувший голову в плечи, и при виде меня ещё раз возмущённо стукнул клювом в стекло.
«Ну наконец-то! — скрипучий мысленный голос фамильяра ударил в голову. —Семь дней! СЕМЬ! Знаешь, как это — сидеть на подоконнике неделю и гадать, очнётся хозяин или нет⁈ Ты хоть понимаешь, что я тут пережил⁈»
Скальд…
«Нет, ты послушай! На третий день санитарка пыталась выгнать меня шваброй. ШВАБРОЙ! Меня, потомственного фамильяра! Я летал над полями сражений, когда прабабка этой санитарки ещё не родилась, а она на меня — шваброй!! Я ей чуть палец не откусил, между прочим, и был бы в своём праве!»
Ты в порядке?
«В порядке⁈ — ворон распушил перья и яростно клюнул жестяной отлив. —Я сижу в чужой стране, где вороны ни бельмеса не понимают по-человечески! Местный голубь, жирный, наглый, с утра садится на МОЙ подоконник и гадит! Каждое утро, Прохор! Я его гоняю, он возвращается! У него, видимо, расписание! А вчера притащил подружку!»
Я почувствовал, как дёрнулся уголок рта.
Рад тебя видеть, дружище.
Ворон осёкся. Переступил с лапы на лапу, издал тихий горловой звук, какой издавал только когда не хотел показать, что тронут.
«Ну… — буркнул Скальд, помолчав. —Я тоже. Рад, что мне не придётся искать нового хозяина. Ты хоть представляешь, какой сейчас рынок? Кругом одни бездари и скупердяи. И ни один, запомни, НИ ОДИН не знает, какие орешки нужно покупать!»
Солёные и крупные.
«Вот! — ворон победно щёлкнул клювом. —Видишь? Три года дрессировки, и результат налицо. Нет, ты положительно не имеешь права умирать. Кто ещё будет помнить про орешки?»
* * *
Воротник рубашки не желал застёгиваться. Пуговица выскальзывала, и я чуть не оторвал её к чертям собачьим, прежде чем кое-как впихнул в петлю. Самочувствие было в норме, зато магические каналы после отката, даже смягчённого Фимбулвинтером, горели, будто их продрали проволочным ёршиком. Пожилой детройтский целитель с седыми бакенбардами и поджатыми губами, загородил дверь и принялся бубнить про три дня наблюдения, про капельницу и про ответственность перед Гиппократом, а я слушал его секунд пятнадцать, после чего сообщил, что пока он тут мне капельницу выписывает, из-под носа его Бастиона утащили бесценный кристалл, и что мой организм как-нибудь перебьётся без его присмотра. Целитель поглядел на меня, на подписанный мною бланк, на меня опять, и молча отступил. Ишикава со своей командой уже отбыла в Сан-Франциско: портал ожил сразу после гибели Хлада, так что спорить с князем Платоновым в этом госпитале было решительно некому.