Бобылёв дёрнул щекой.

— Не факт. Слухи ходят разные.

— Молчит — значит, мёртв, — отрезал Зотов. — Живой бы нашёл способ передать весточку. Платонов не из тихих.

Набивая трубку, Мельников заметил:

— Живой ли, мёртвый — нам от этого не легче. Под Засекиной служить я не пойду. Она мне половину роты положила под Небылым. Я ей этого до гроба не забуду.

Барышников поднял стакан.

— За настоящих князей!

Чокнулись и выпили. Трактирщик за портьерой протёр стакан и запомнил каждое слово.

Вечером на другом конце Ярославля, в неприметной квартире над сапожной мастерской, информатор Коршунова записывал услышанное за день. Агентурная сеть продолжала крутиться и в отсутствие самого главного хозяина, по инерции, как маховик, который вращается, покуда трение не остановит. Каждый вечер записи сводились в еженедельный отчёт. Отчёт ложился на стол Коршунова. Тот читал, хмурился и передавал Крылову.

* * *

В Костроме купец второй гильдии Парфён Григорьевич Шкурин, мужчина шестидесяти лет с добродушным лицом и совершенно недобродушной душой, сидел в кабинете на Молочной горе и подсчитывал убытки.

При Щербатове он занимался тем, что деликатно именовал «посредничеством в кадровых вопросах». Боярину нужен управляющий торговой конторой? Шкурин знал подходящего человека — за процент. Чиновнику понадобилась должность в городской управе? Шкурин устроит — за процент побольше. Казна выделила деньги на строительство дороги? Парфён Григорьевич подгонит подрядчика, который завысит смету вдвое, а разницу они с чиновником распилят по-братски.

Администрация Платонова расставляла людей по способностям, а не по кошельку. Промысел Шкурина иссох тихо и бесславно, как герань на подоконнике, которую забыли поливать. Последний заказ поступил четыре месяца назад — местечковый боярин просил устроить племянника в Торговый приказ, но новый глава приказа посмотрел на племянника, поговорил с ним пять минут и отправил восвояси. Шкурин вернул задаток и с тех пор жил на сбережения.

Бунтовать он не собирался. Парфён Григорьевич был из той породы людей, которые никогда не выходят на площадь, не пишут воззваний и не произносят речей; они действуют иначе — тихо, неприметно, как вода, подтачивающая фундамент.

В четверг вечером Шкурин отправил слугу к помещику Савицкому, который открыто, при людях, ругал «платоновские порядки» и грозился написать жалобу в Боярскую думу. Слуга передал конверт. Внутри лежали пятьдесят рублей серебром и записка: «От сочувствующего. На нужды».

Савицкий принял деньги, не интересуясь, кто сочувствующий. Деньги не пахнут.