Потом порталы начали возвращаться, но Детройт молчал. Аура Абсолюта глушила его, как мёртвая зона глушит радиосигнал. С князем Платоновым не было связи — ни магофонного звонка, ни письма, ни короткой записки через третьи руки. Князь, уехавший за океан с торговой делегацией, канул в Лету.

Первые слухи пришли во Владимир с купцами из Нового Амстердама. Рассказывали путано, перебивая друг друга и привирая на каждом перекрёстке: в Детройте Абсолют, классификация подтверждена, тварь вылезла из портала прямо в городе, стены пробиты, заводской квартал в руинах. Безумный русский князь полез на Абсолюта лично — тут все сходились. А дальше начиналось враньё.

Во владимирском трактире «Три щуки» засаленный приказчик, промотавший обоз и заливший горе крепким, рассказывал, захлёбываясь, что двоюродный брат его кума вернулся из Нового Амстердама и видел, как тело князя стоит в кратере, промёрзшее до костей, и Абсолют его не тронул, а выставил на обозрение, точно чучело. Через три дня этот же рассказ, дойдя до Суздаля, оброс деталями про разломанное вдребезги тело князя, которых приказчик не упоминал, а ещё через два дня в Костроме к замороженному князю прибавился ледяной столб до неба. Враньё множилось и густело, но сердцевина у него была одна и та же: Платонов молчит.

Шесть княжеств висели на нём, и от него вторую неделю не доходило ни звука. Живой Платонов нашёл бы способ подать весть. Значит…

Это недосказанное «значит» на базарах договаривали шёпотом, а в канцеляриях — молча, глядя на казённые бумаги, которые некому было подписывать. Вдовий траур, смена хозяина, время пересидеть — или время действовать? Выводы зависели от того, кто думал.

* * *

Солнце заливало Суздаль мягким майским светом, пробиваясь через молодую листву вязов, и нарядные домики с резными наличниками выглядели так, словно ничего не произошло. В трактире «Золотой петух» на углу Торговой площади помещик Кузьма Рябов из Заречного тянул пиво и рассказывал хозяину, что поставил заставу на перекрёстке у Сухого лога. Три мужика с винтовками, алтын с подводы, два алтына с каретного экипажа.

— Шубин поставил, и ему ничего, — втолковывал Рябов, вытирая пену с усов. — Значит, и мне можно. Дорога по моей земле проходит, я её и содержу. Мосток через канаву — мой, колеи засыпать — мне. Почему я должен бесплатно пускать каждого бродягу?

Хозяин трактира кивал, подливал и запоминал. Возчики, которые через ту заставу ездили, ругались, плевались, платили и ехали дальше. Привыкли. Оспаривать права помещика мужику не по чину, а жаловаться — кому? Воевода суздальский завален бумагами, до нижнего ящика руки не доходят. Из Владимира никто не едет.