* * *

Во Владимире, в здании уездной канцелярии на втором этаже бывшей купеческой лавки в Затверецком тупике, писарь Семён Кулагин допивал утренний чай и разглядывал стопку входящей корреспонденции. Жалоба от крестьянской общины деревни Каменка на помещика Неплюева, который забрал выпасное поле и перепахал его под свой лён. Бумага лежала в ящике третью неделю. Полагалось зарегистрировать, поставить номер, передать в рассмотрение. Кулагин вертел листок в пальцах, прикидывая.

Неплюев — человек неприятный, зато при деньгах. Пять рублей за «потерю» одной бумажки — не состояние, но и не серебряный алтын. При старых порядках такие дела решались именно так: бумага теряется, проситель приходит узнать о решении, писарь разводит руками: «Какая жалоба? Ничего не поступало». И все довольны, кроме, конечно, просителей, чьё мнение никого не занимало.

Кулагин покосился на портрет Платонова, который висел в канцелярии с позапрошлого года. Потом посмотрел на жалобу. Потом снова на портрет. Связи с Детройтом нет уже вторую неделю, и говорят, что князь помер.

Писарь достал жалобу из ящика, аккуратно сложил вчетверо и убрал во внутренний карман сюртука. Вечером он навестит Неплюева, обсудит компенсацию за хлопоты.

Когда двое крестьян из Каменки, Фёдор Лыков и Сидор Ефимов, пришли в канцелярию через неделю, Кулагин поднял на них тусклые глаза и развёл руками:

— Какая жалоба? Ничего не поступало.

* * *

В ярославском трактире «Белый медведь» на Загородной улице, в задней комнате за бархатной портьерой, которую хозяин отводил для гостей покрупнее, за столом сидели четверо. Капитан Бобылёв ковырял ножом столешницу и дёргал левым глазом — тик появился у него после того, как Северные Волки Засекиной разбили его роту в генеральном сражении, и с тех пор не прошёл. Рядом грузный бородатый поручик Мельников, из мелкопоместных, набивал трубку; при Шереметьеве он служил не за идею, а за жалованье и лишился разом того и другого. Напротив горбился прапорщик Зотов, самый молодой из четверых, со свежим шрамом на скуле и вечно сжатыми челюстями. Последним был капитан Барышников — он сидел тише остальных, вертел стакан между пальцами и, единственный за столом, скучал не по деньгам, а по укладу, при котором вырос.

Пили дрянное тёмное пиво, и говорили вполголоса, хотя задняя комната пустовала, а трактирщик знал, когда ему следует оглохнуть.

— При Шереметьеве хотя бы порядок был, — произнёс Барышников, не поднимая глаз от стакана. — Ты знал, кто тебе платит, за что служишь и чего ждать завтра. А этот выскочка из болот… Первый же Абсолют его и сожрал. Так ему и надо.