Обводя площадь взглядом, я узнавал их поодиночке, и на это уходило больше времени, чем уйдёт на саму церемонию. Борис покачивался на пятках в парадном мундире, смотрясь пленником чужой одёжки, а некогда перебитый нос служил меткой былых свар. Старый Захар сдал, ссутулился, в новом сюртуке и касался глаз уголком платка, всё списывая на ветер. Кузнец Фрол превосходил ростом соседей на голову и лоснился от радости: в политике он плавал, зато накрепко понял, что у государя его нынче большой день. Постаревшая бабка Агафья, всем весом опиралась на трость и кивала каким-то своим умозаключениям. Рядом приплясывал доктор Джованни Альбинони, чужеземец до мозга костей. Смирно итальянец не стоял никогда; вот и сейчас он вполголоса частил что-то боярыне Варваре Уваровой, тыча пальцем то в помост, то в небо, будто звал его в свидетели.
Мельник Степан притащил с собой сына; парень за лето вытянулся, перерос отца и явно этим гордился. Был среди них и плотник Михей. Годами он чинил частокол, спасая односельчан от Бездушных. Демид Степанович Могилевский держался чуть поодаль. Когда-то он вёз по зимнику безвестного ссыльного боярина воеводой в забытую деревню и до сих пор, похоже, не вполне верил, кого усадил тогда в свои сани. Десятки лиц. Все они оказались рядом в ту пору, когда рядом не было ни единой близкой души.
Дальше теснились те, кого я помнил по именам ещё с острожной поры. Старостам Прокопу, Тихону и Марфе я кивнул, и первый закивал в ответ так, что борода заходила ходуном. Стояли гвардейцы — вчерашние охотники, солдаты, Стрельцы, погорельцы, кузнецы, вдовы, кого Зарецкий своими Реликтами перековал в бойцов, каких этот мир ещё не видел. Гаврила обнимал за плечи Анфису, а Крестовскому что-то шептала на ухо Раиса.
Стояли маги, которых мои люди живыми вынесли из муромских застенков Терехова и из «лечебниц» Фонда Добродетели, где человека неспешно перетачивали в покорное оружие. Были тут и ветераны, что съехались со всех княжеств не на склоку князей, а на защиту острога от Гона, и люди, выкупленные мною из долговых ям, и беженцы из деревень, выжженных Бездушными дотла, те самые, что подняли Угрюм из грязи собственными руками. Были простолюдины, получившие имя и службу там, где прежде им полагались лишь согнутая спина да оброк. Каждого из них этот мир когда-то списал со счетов. Они отказались сдаваться, ложиться в землю, умирать…
Ближе всех стоял мой круг. Василиса держалась собранно рядом с Сигурдом, как привыкла на людях, только губы у неё то и дело подрагивали, и я это ловил. Полина и не думала прятать слёзы. Черкасский застыл смуглым изваянием, успокаивая супругу. Федот с Севастьяном, напряду ещё с дюжиной гвардейцев, держали периметр у помоста и сами нет-нет да косились в мою сторону. Игнатий Платонов со слезами на глазах смотрел на меня, и воздух вокруг старого электроманта буквально искрил.