Восемь княжеств легли под мою руку за почти три года. Артём всё это время искал честных аудиторов и до сих пор не набрал нужного числа. Выходило, что отнять у соседа землю проще, чем сыскать людей, готовых вести по этой земле честный учёт.

Все трое смолкли и уставились на меня в ожидании. Я знал, чего они ждут. Ждали, что я хвачу кулаком по столу и назначу одну модель верной. В прошлой жизни я так и поступил бы, потому что земли тогда было больше, чем людей, а моё слово подпирала армия, какой не держал ни один вассал. Здесь у меня была иная опора и иная цена промаха.

— Ни одна из трёх не созрела, — сказал я наконец. — Свободная даёт урожай, да плодит удавки вроде Доркина. Потолок гасит хозяйство. Доходная честнее прочих, только реформу под неё я по шести княжествам не пущу, пока нет рук, иначе она утонет в неразберихе, а виноватым выйду я. Доведём пилотный проект до задуманного конца в октябре. Также жду полный список деревень, где ставку задрали до удавки, с именами хозяев и цифрами. К зиме снимем урожай, сведём всё, тогда и решим. Решат цифры, а не наши предпочтения за этим столом.

Воскобойников поджал губы. По его разумению, я тянул и портил годную модель лишними проверками. Морозов смотрел в стол, и я видел: он тоже не доволен, только с другого боку — ему хотелось прихлопнуть Доркино немедля, а не дожидаться осенней сводки. Каждый из них считал, что князь медлит.

Медлил я с умыслом. Необратимое решение на сырых данных хуже честной задержки. Крестьянскую реформу мне отпущено провести единожды. Откати её назад, струсив перед первой бедой, и больше ни один мужик не поверит ни единому моему указу, ни один помещик не примет всерьёз. Второй попытки сделать всё по уму у меня не будет. Значит, права на промах я себе не оставил.

— Через две недели, — прибавил я, — принесёте мне критерии. Что считать удавкой, а что честным торгом. Где пролегает черта, за которой казна вмешивается и силой переводит деревню на доходную ставку. И черта эта лежит в цифрах, а не в ваших ощущениях. Рынок свободен там, где человеку есть куда податься. А если выход перекрыт, никакой это не рынок, а старая крепость под новой вывеской, и душить её я стану без всякой жалости.

Морозов вскинул голову. В зелёных глазах его проскочило что-то сродни одобрению. Воскобойников выдохнул, сгрёб таблицы, кивнул. Полюбовного согласия они так и не сыскали, да мне хватало направления, а единодушие дозреет к концу эксперимента, едва заговорят сведённые в одну колонку цифры.

* * *

Кулуарный разговор во владимирском дворце даром не пропал. Ковров с Трубецким сделали ровно то, что обещали. Без шума и пыли обошли они каждого, кто стоял под моей рукой, и собрали согласие тем же манером, каким собирают подписи под прошением, что нельзя выложить на свет, пока не поручишься за всякое имя в списке.