Авксентий Мамонтович наблюдал из окна кладовки и не слышал ничего, кроме собственного ликования. В его голове происходящее выстраивалось в победную цепочку: выгнал платоновского прихвостня и лазутчика, восстановил должный порядок.

Порядок, в понимании Шубина, включал и третий пункт — крестьян. При Тюфякине Авксентий Мамонтович драл с мужиков три шкуры, и никто не пикал. Потом явились платоновские порядки, и драть стало опасно, потому что мужик мог пожаловаться и жалобу бы приняли. Теперь жаловаться некому. Шубин восстановил старые подати, которые отменила администрация Прохора: подворный сбор, «помещичий процент» с урожая в четверть собранного, натуральную повинность — три дня в неделю на барской пашне вместо одного. Мужики заворчали, но подчинились, потому что привычка гнуть спину перед барином выжигалась из хребтов поколениями, и полугода платоновских порядков не хватило, чтобы её вытравить.

Противодействовать помещику оказалось некому. Воевода Суздаля, получив жалобы от возчиков и донесение от выгнанного учителя Лапина, составил очередной рапорт и отправил в Угрюм, где бумага легла в стопку к таким же. Полиция не вмешивалась. Там хватало дел по прямому профилю, и до самоуправства мелких помещиков не доходили руки. Да и некоторые чины считали происходящее вполне справедливым, хотя и противоречащим указу. Шубин дворянин, формально на своей земле, а князя, который мог бы отдать прямой приказ, нет, и неизвестно, будет ли вообще.

Боярин ликовал с искренностью, опасной для окружающих и губительной для него самого. Ему казалось, нет, он был твёрдо уверен, что «настоящие дворяне» по всему княжеству мыслят так же, просто молчат, и нужен лишь человек, который произнесёт вслух то, что остальные шепчут за закрытыми дверями.

В субботу Шубин приказал Степану запрячь лучшую тройку и отправился объезжать соседей.

Первым был Рябов из Заречного, с которым и так всё было ясно: сосед давно пел в унисон и поставил собственную заставу. Рябов выслушал горячие речи, кивая с энтузиазмом, и согласился на всё, потому что соглашаться с Авксентием Мамонтовичем было единственным, что Рябов умел делать хорошо.

Вторым оказался помещик Колыванов, владелец двух деревень к югу от Суздаля, мужчина неразговорчивый и осторожный. Колыванов слушал молча, покачивая головой, и на все горячие речи ответил одной фразой: «Подумаю, Авксентий Мамонтович», что на его языке означало «нет», но Шубин этого не разобрал и записал соседа в сочувствующие.

Через полчаса после отъезда гостя Колыванов запер ворота, велел жене никому не отпирать, особенно «если приедет этот дурень», и сел пить чай с выражением лица, с каким люди обычно пережидают град.