Зиновьева он нашёл у палатки с рыбой. Купец, сухощавый мужик с хитрющими глазами и аккуратно подстриженной бородкой, торговал осетриной, привезённой откуда-то с Астрахани, и одновременно пересказывал соседу-лавочнику новости, от которых у Шубина зашевелились волоски на загривке.

— Мой кум Тарасов, — говорил Зиновьев, заворачивая рыбину в промасленную бумагу, — три дня назад воротился из Нового Амстердама. Он там торгует сукном с тамошними голландцами. Так вот, Тарасов рассказал, что от Детройта осталось одно название. Тварь вылезла из портала ростом с колокольню, о шести головах, и каждая голова плюётся льдом, который не тает. Весь город под коркой, людей замораживало прямо на улицах, стоят, говорят, как статуи. А русский князь, — Зиновьев понизил голос и осмотрелся, — полез на неё верхом на каменном змее. Змей, говорят, проглотил тварь, а тварь проглотила змея, оба рухнули, и князя завалило. Три дня откапывали, а когда откопали — он уже синий был, насквозь. Тарасов, правда, сам не видел, ему пруссак один рассказывал, а тому — француз из Детройта, но француз божился.

— Мёртв? — переспросил лавочник, вытаращив глаза.

— А ты попробуй живым быть, когда тебя льдом насквозь прохватило, — Зиновьев пожал плечами и принялся за следующую рыбину. — Бздых там вылез лютый, сам понимаешь. Против такой твари не выстоишь.

Авксентий Мамонтович стоял в двух шагах от прилавка и слушал, позабыв про водку. Сердце стучало часто и гулко, кровь прилила к щекам, отчего мясистая физиономия помещика сделалась свекольного цвета, который, впрочем, можно было списать на жару и давку.

Расспрашивать подробнее Шубин не стал. Незачем. Платонов мёртв или при смерти за океаном, что ровно одно и то же, а кроме Платонова тут бояться некого. Засекина с её наёмниками? Боярин фыркнул. Тюфякин? Помещик вспомнил, как суздальский князь в прошлом году, посещая с визитом первую купеческую гильдию, испугался брехливой псины на улице, спрятавшись за охранником, и мысленно поставил на этом точку. Управлять шестью княжествами из этой компании не способен ни один, а уж ему, столбовому дворянину, указывать и подавно никто не станет.

Он развернулся и ринулся обратно к пролётке, раздвигая ярмарочную толпу животом. Степан, задремавший на козлах, подскочил от хозяйского окрика, и пролётка выкатилась из Суздаля, подпрыгивая на колдобинах.

До самого Горюхина Шубин не проронил ни слова. Сидел, уставившись в одну точку, и на его обычно расплывчатой физиономии проступало нечто, отдалённо похожее на сосредоточенность.

Он мнил себя человеком действия. Ошибочно, как и почти всё, в чём Шубин был убеждён. Человек действия оценивает обстановку, просчитывает последствия и выбирает верный ход; боярин же просто делал первое, что приходило в голову, и принимал отсутствие немедленной расплаты за одобрение свыше.