Я распорядился снять копии для Мари-Луиз, для Коршунова и для собственного архива. Лицо вора, лицо менталиста, который, вероятно, стоял за гибелью Потёмкина и де Понтиака. Заказчика я пока не знал, зато знал исполнителя. Рано или поздно этот человек всплывёт, и когда это случится, я буду готов.

* * *

Детройтская ночь встретила меня сыростью и ветром с озера Эри, но после ледяного ада, который Абсолют обрушивал на город больше недели, когда плевок замерзал на лету, а трубы лопались внутри отапливаемых зданий, обычная июньская прохлада ощущалась как тёплая ванна.

Синеуса я отыскал на крыше гостевой резиденции, куда мы вернулись с окончанием осады. Брат устроился на парапете, свесив ноги наружу, и глядел на город. Огни Детройта горели неровно: часть кварталов оставалась тёмной, часть мигала аварийными генераторами, и над заводским районом, превращённым в руины прорывом Хлада, стояло оранжевое зарево сварочных работ. Ремонтные бригады не останавливались ни на час.

Услышав мои шаги, он обернулся. Длинные тёмные волосы, убранные за уши, прятали часть лица, и в темноте выражение его читалось плохо. Он не поднялся и не повернулся целиком, только подвинулся, освободив место рядом.

Я сел на парапет. Ноги повисли над тремя этажами пустоты, снизу тянуло холодом от мостовой, и минуту мы оба молчали. За тысячу лет накопилось столько всего, что начать с чего-то одного казалось невозможным, поэтому каждый ждал, пока заговорит другой. Синеус теребил край воротника рубашки, и я заметил, что руки у него больше не тряслись, как утром: только пальцы двигались нервно и быстро, привычка, которую он таскал с собой из прошлой жизни. В детстве Синеус вечно что-нибудь крутил в ладонях — камешек, щепку, обрывок кожаного ремешка. Мать говорила, что это признак беспокойного ума. Отец — что признак будущего воина. Правы оказались оба.

— Расскажи мне всё, — попросил я негромко. — С самого начала — с Пскова.

* * *

Слух настиг Авксентия Мамонтовича на суздальской ярмарке в среду, между бочонком мёда и лотком с отменными пирогами.

Ярмарочный день выдался шумным. Торговые ряды вдоль Кремлёвской стены забиты до отказа: бабы торговали молоком и творогом, мужики сбывали дрова и сено, коробейники раскладывали свёртки ситца и кожаные ремни, а в дальнем конце, где площадь переходила в грязный пустырь, какой-то цыган продавал хромую кобылу и божился, что она рысью обгонит любого жеребца. Авксентий Мамонтович пробирался через толпу, раздвигая людей пузом и локтями, и разыскивал купца Зиновьева, который обещал привезти калужскую водку по старой цене.