От Панкратова он и узнал то, чего в лицо ему не сказали бы. После совещания ярославский Дьяков набрал Огнева, уточнить, насколько всё это всерьёз. Синеус повертел новость в уме и раскусил механику расклада. Дьяков ждёт отмашки старшего товарища. Скажет Огнев «работаем» — впряжётся. Скажет «выжидаем» — станет тянуть, прятаться за рапортами и в отписках. Всё упиралось во Владимир, в седого полковника с льдистым взглядом, который покуда не решил, как быть с пришлым бароном.

На столе лежало то немногое, что удалось выудить за три дня. Общие сводки, поквартальная статистика потерь, оперативная карта одного только Владимирского полка. Пять остальных зияли белыми пятнами, о которых здесь предпочитали помалкивать. В его времена белое пятно на карте сулило одно из двух: либо туда ещё никто не добрался, либо добрался, да поделиться впечатлениями уже не сумел.

Синеус закурил, придвинул чистый лист и взялся чертить план объезда. Шестеро, которые его не знают и знать не желают. Ни единой битвы, в которую можно ринуться очертя голову и показать себя за один день. Стало быть, всё будет долго, муторно и без зрителей — месяц за месяцем, решение за решением, рапорт за рапортом. Он уже проходил через это однажды, молодым и злым. Пройдёт и теперь, постаревший душою на тысячу лет.

* * *

Я ковырялся в бумагах по шахте, когда Савва возник на пороге с той бесшумностью, отучить от которой его мне так и не удалось.

— Ваша Светлость, в приёмной дожидается некий господин Алексей Дорохов. Просит аудиенции. Говорит, что по личному делу. Велите пустить его или развернуть?..

Фамилия выдернула из памяти жизнь не мою, а чужую. Дорохов был обломком прежнего Платонова — из той ватаги молодых владимирских дворян, что когда-то вместе кутили по трактирам, до хрипоты спорили о справедливости за дешёвым вином и сговаривались переделать мир, не имея для того ни власти, ни хребта. Тело, в котором я обитаю, относилось к этому имени теплее, чем к прочим. Даже не память — тень привязанности, которую новый хозяин этого тела так и не выскреб до дна. После моего преображения в пограничного воеводу Дорохов не отшатнулся, как отшатнулись прочие бывшие товарищи Платонова. Алексей ничего у меня не клянчил и не просил пристроить его на тёплую должность. Изредка слал письма, поздравлял с праздниками, следил за вестями издали, а гордость не пускала его в просители.

— Пусть войдёт.

Дорохов ступил в кабинет, и я увидел человека раздавленного. Не спал он, судя по красным векам, не первые сутки. Рубаха измята вусмерть. Пальцы подрагивали, и он прятал их, сцепив в замок. От прежнего пылкого спорщика, какого хранила в себе чужая память, не осталось, почитай, ничего.