Муромский полковник, сухопарый Терентьев, повёл себя на иной лад. Муромские Стрельцы пережили войну, куда их бросил прошлый князь Терехов, и поднялись лишь стараниями Огнева да Панкратова, перетряхнувших их с ног до головы. К переменам в Муроме притерпелись. Терентьев осведомился по-деловому, о сроках развёртывания единого снабжения и о том, чья рука будет визировать приоритеты заявок. Спросил без шпильки, по-рабочему. И всё-таки в его сдержанности сквозило ожидание: слова он выслушал, теперь жаждал увидеть дело.

Суздальский капитан, под чьим началом не набиралось и роты, оказался из бывших тюфякинских офицеров, приученных к власти необременительной и беспамятной. Он кивал где положено, поддакивал, заносил что-то в блокнот опрятным почерком и явно не намеревался после совещания шевельнуть ни единым пальцем. Мягкий саботаж бездействием, самый неприятный из всех. Породу эту Синеус знавал. Такого за слово не ухватишь, не прижёмешь к стенке, а проку с него ни на грош.

Майор Веремеев из Гаврилова Посада совмещал воеводство с началом над своими Стрельцами и держался ближе прочих к Панкратову: два практика опознают друг друга через стол без всякого представления. Скуп на слова, профессионально сдержан. Работать готов, да только хочет прежде поглядеть, как новый командующий поведёт себя в первом живом деле, а не на бумаге.

Подполковник Панкратов оказался единственным, кто поддержал в открытую. Поддержал не из преданности: Синеуса он видел впервые в жизни и доверия к нему не питал ни на каплю. У ветерана с седыми усами подковой полыхнули выцветшие голубые глаза в тот самый миг, когда прозвучало «централизованная подготовка в новом тренировочном комплексе». Единый учебный центр был его застарелой мечтой, годами разбивавшейся о чужое равнодушие, и вот наконец-то кто-то выговорил это вслух как приказ, а не как пустое благое пожелание.

— Давно пора, — буркнул Ефрем Кузьмич в стол, ни к кому в отдельности не обращаясь, и хватило этого, чтобы Синеус занёс его в список тех, с кем можно работать.

Совещание завершилось протокольным кивком и шарканьем разбредающихся по коридору людей.

За эти полчаса шестеро офицеров выказали против него больше слаженности, чем, если верить сводкам, выказывали против Бездушных за весь минувший квартал. Умей твари гибнуть от косых взглядов и едких подначек, граница давно лежала бы где-нибудь за Баренцевым морем.

Вечером Синеус сидел в одиночестве в отведённом ему кабинете — тесном, с одним окном, пропитанном табачным духом, въевшимся в стены задолго до появления здесь нового командира.