— Всё! Молчи…

Мясо стих. Понимает. Ох, как он всё хорошо понимает! И то, что мою девочку я убил — тоже понимает. Убил. Не рукой своей. Но глупостью своею.

Убил! Радость мою. Мое тепло в этом холодном мире. Нету его больше. Нет ни ее, ни того, что мы вместе успели создать.

Только холодный белый пепел.

Я повернулся набок спиной к слуге. Начал ныть, сипло поскуливая. Мясо молчал. Лучина догорела, погасла. И тьма поглотила меня.

Утром во дворец прибежал Черный Хвост. Грязный, потный, он ворвался в мою временную спальню. Я сидел, опершись о стенку, а телохранитель валялся в моих ногах и умолял о прощении. Твердил, что «не доглядел», «пропустил», «достоин смерти». Еле заставил его подняться.

— Глупец… Что ты мог доглядеть…

Я устало смотрел на стену. Не хотелось видеть никого, даже немногих близких мне людей. Нас в комнате было только трое. Оцколи с палкой на коленях просидел до самого утра и никого не пускал внутрь. Сейчас он полушепотом пересказывал телохранителю свои наблюдения с места убийства.

— Что⁈ — зарычал мой воин.

Он почти обрадовался! Обрадовался тому, что все-таки есть виноватый! Тот, на ком можно излить свою боль, кому можно отомстить за боль господина.

— Узнать! Схватить! Вырвать сердце поганое! — заголосил Хвост, сверкая глазами.

— А ну цыть! — глухо рявкнул горец, и Хвост неожиданно сразу его послушался.

В этом коротком «цыть» было всё. И вопрос «ты что, всем подряд сердца повырываешь?». И намек «за свои сердца сейчас надо переживать». И предупреждение «видишь же, сейчас жизнь самого владыки на волоске висит».

Вот последнее Хвоста и заставило заткнуться.

— Я останусь рядом с тобой, владыка, — тихо сказал он, опустившись на колени.

— А как же сбор агавы? — устало спросил я, хотя, мне было плевать на эту треклятую агаву.

— А там уже всё само идет, — оживился телохранитель. — Как ты и учил, владыка: резделяй обязанности и контролируй. Дерево У Воды оказался понятливым и сам руководит работами. Один «проданый», правда, сбежал, но остальные прониклись…

Он осекся, поняв, что уже начал отчет о своей работе. Да только не до него сейчас. Я изучал неровные разводы извести на стене, не замечая разницы между тишиной и болтовней верного телохранителя.

В комнатке потемнело — дверной проем загородила тень.

— Ти-иуайицли сейчас хоронить будут, — это нянька.

Лицо заплаканное, отёкшее. И смотрит на меня: мол, пойдешь? Вслух спросить не решается, но глаза! Глаза красноречивее слов. Я решительно встал. Голова резко закружилась, я качнулся. Четланин и оцколи одновременно кинулись ко мне, поддержать.