— Пётр Семёнович. Отказать вам было бы глупостью. К тому же, я давно хотел посмотреть, как работают легенды.

Света стояла чуть в стороне. В руках у неё была камера, но она не лезла в лицо, не просила «сделать ручкой» и не командовала. Мы договорились: никакой постановки. Это не шоу «Империя Вкуса» с его криками и спецэффектами. Это документальная хроника. Два шефа, одна кухня, один ужин.

— Я слышал, вы учите людей готовить без магии, — Верещагин жестом пригласил меня к центральному столу, где уже лежала заготовка. — Смело. Для многих здесь это звучит как призыв ходить без штанов.

— Штаны — это социальная необходимость, Пётр Семёнович, — усмехнулся я, закатывая рукава кителя. — А магия в еде зачастую просто костыль. Вы же не станете спорить, что если продукт дерьмо, то никаким «Поцелуем Феи» его не спасти.

— Грубо, но верно, — старик чуть улыбнулся в усы. — Однако искусство — это симбиоз. Зачем отказываться от инструментов, которые нам даны?

— Симбиоз — это когда одно дополняет другое, — парировал я, подходя к столу. — А когда магия заменяет вкус продукта, когда вместо наваристого бульона люди хлебают кипяток с порошком «Куриный дух» — это уже паразитизм. Давайте покажем им разницу. Или единство. Как пойдёт.

На столе, на ледяной крошке, возлежала стерлядь. Царская рыба. Длинный нос, костяные жучки вдоль хребта, хищный и одновременно благородный вид. Она смотрела на меня мутным глазом, словно спрашивала: «Ну и что ты мне сделаешь, выскочка?»

— Осетровые, — вздохнул я с ностальгией. — Капризные, скользкие, словно чиновник перед налоговой проверкой.

Верещагин хмыкнул, оценив сравнение.

— Приступайте, коллега. Покажите ваш «натуральный» класс.

Я кивнул. Стерлядь была хороша, свежая, упругая. Но покрыта той самой слизью, которая может испортить любое блюдо, превратив его в сопливое нечто. Я взял миску с крупной каменной солью. Не жалея, зачерпнул горсть.

— Соль здесь не для вкуса, — пояснил я, работая на камеру, но глядя только на рыбу. — Соль здесь как наждак.

Я с силой провёл ладонью по тёмной спине рыбы. Раздался характерный звук — ш-ш-шух. Жёсткий, неприятный и скрежещущий. Слизь под солью сворачивалась, превращаясь в серую пену. Я тёр рыбу, как трут спину в бане, без жалости. Верещагин наблюдал, скрестив руки на груди. Его повара вытянули шеи, но с места не сдвинулись.

— Бумажные полотенца, — скомандовал я.

Мне тут же протянули рулон. Я начал стирать соль вместе с грязью. Белая бумага мгновенно становилась серой, почти чёрной. Рыба под моими руками преображалась. Тусклая, скользкая шкура начинала скрипеть от чистоты, приобретая благородный матовый блеск.