— Нет, просто уточнил, — сказал я, вкладывая в голос немного Спокойствия.

— Хорошо… — заторможенно произнёс он, но плечи его слегка опустились.

Я активировал плетение Ментальной преграды.

— Вспомните те события, — тихо произнёс я, — которые нужно… убрать.

Он кивнул. Закрыл глаза. Веки дрогнули, как у человека, входящего в сон. Я осторожно коснулся его руки. Но в ту же секунду передо мной распахнулся поток воспоминаний.

Сперва были звуки: ритмичная музыка, приглушённые голоса, гулкий смех. Потом — свет, мягкий и багровый. Роскошная гостиная одного из закрытых клубов: резной камин, винтажные абажуры, обивка кресел в пыльной бархатной зелени. Всё было чуть размытым, будто увиденным сквозь толстое стекло, пропитанное зельем.

На столе стояли бокалы. Вино в них было не совсем вином. Его цвет отливал медным и чем-то густым, почти живым. Там уже было зелье.

Из гостиной вело множество закрытых дверей. За каждой творилось… разное. Я не заглядывал внутрь, но память пациента уже запечатлела: шёпоты, всплески звуков, кто-то смеялся слишком громко. Кто-то плакал. И всё это было под эйфорией, в которой границы между «можно» и «опасно» почти не ощущались.

На стенах были развешаны картины, и я замер, вглядываясь в рисунки.

Они не были нарисованы нарочито небрежно, грубыми мазками. Наоборот, художник рисовал с такой аккуратностью, словно бы хотел получить шедевр. Совершенство. На одной из картин был изображён пир. Богато накрытый стол, женщины обернутые в ткани, мужчины в масках. Кто-то смеялся, кто-то склонялся к уху другого. Но всё было… неестественно. Лица казались чуть длинными, руки вытягивались дальше, чем должны быть. Я присмотрелся, и заметил странные, изломанные тени, которые словно бы подкрадывались к пирующим. Но те были слишком увлечены трапезой.

На другой картине была изображена сцена исповеди. Жрец в фиолетовой рясе склонился к женщине в белом, которая закрыла лицо ладонями. В глазах монаха, который склонился над женщиной, чтобы отпустить грехи, читалась не жалость, а голод. А за спиной монаха было изображено высокое окно, из которого лился не свет, а фиолетовая мгла.

Была и абстрактная композиция: вихрь тел, переплетённых в экстазе и боли. Без лиц, без пола, без времени. Только изгибы и изгибы, закрученные в один узел. Казалось, если приглядеться, можно услышать стоны. Кто-то, возможно, и слышал.

Последняя, у двери, была почти невинной. Маленький мальчик с яблоком в руках. Но его тень была вытянута, с раздвоённым черепом, стояла в другой позе.

Картины завораживали, словно манили.