Скорее всего, именно его шёпот звучал в головах тех, кто принимал зелье. Тот самый голос, что предлагал забыть о правилах, о реальности, о себе. Подбивал. Провоцировал. От него и исходила та сладкая, болезненная тень, которую я ощущал, касаясь их памяти.

Я снова открыл глаза, посмотрел на пустую папку перед собой. Потом перевел взгляд на ладони. Медленно сжал пальцы в кулак. Надо было отдохнуть. Но голова уже работала дальше.

Потому что если это существо действительно стало центром секты — значит, игра только начинается.

Стук в дверь мягко прервал ход моих мыслей. Я чуть вздрогнул, словно вынырнул из глубины, и устало произнёс:

— Войдите.

Створка тихо отворилась, и на пороге появилась Ниночка.

— Это был последний из этих… — начала она, но на полуслове замялась, словно подбирала слова, подходящие и профессионально, и по-человечески. — Из реабилитационного крыла.

Я кивнул:

— Спасибо. Я заполнил карточки, написал пояснения. Дельвиг просил передать бумаги лично ему.

Нина шагнула в кабинет, аккуратно взяла из моих рук аккуратно сложенные папки. Не торопилась уходить. Постояла с бумагами в руках, будто собираясь с чем-то внутренне. Потом тихо сказала:

— Они странные.

Я поднял взгляд:

— Что вы имеете в виду?

Она чуть повела плечами, будто ей и самой было неловко это формулировать:

— Они будто дети. Такие, которые натворили что-то, получили за это… но так и не поняли, за что. Сидят, смотрят, слушают. Извиняются даже. Но не осознают. Ни масштаба, ни сути того, что натворили. Знаю, что звучит странно, но…

— Вы правы, — сказал я после небольшой паузы.

Сказал не чтобы её утешить, а потому что понял, что она уловила главное. Самую суть.

— Эти молодые люди не видят разницы между хорошим и дурным. Не потому что глупы или слабы. Не потому что им кто-то «промыл мозги». Нет. Они с самого начала искали… чего-то. Приключений, остроты, ощущения своей избранности. А нашли беду. Ту, что входит не сразу — на мягких лапах. Но с когтями.

Нина молча кивнула. Потом она развернулась и вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь.

Я встал из-за стола и потянулся, медленно, почти неохотно. Тело отзывалось тягучей усталостью. Лопатки заныли, как бывает после долгого сидения в одной позе.

Сдернул с себя халат — лёгким, знакомым движением, и повесил его на спинку кресла. Он мягко свис, как будто сам устал. Подошёл к вешалке у двери, снял с крючка пиджак, надел, пригладил рукой лацканы.

Я оглянулся, лениво окинув взглядом кабинет. Всё было на своих местах. Часы тикали, папки ровно лежали в лотке, свет из окна заливал подоконник блеклым дневным светом. Обычное, знакомое пространство.