— Значит, «самокатка»? — спросил я, постучав набалдашником трости по деревянной раме.

— Она самая, — кивнул Кулибин, размазывая копоть по лицу рукавом. — Та, что для Двора делал. Педали я, правда, выкинул. Зачем ноги бить, когда такая силища в упряжке?

Шасси внушало уважение: три колеса — два задних гиганта и одно поворотное спереди. Дубовая рама, окованная железом, по прочности не уступала пушечному лафету. Но внимание приковало другое. Там, где у обычной самокатки положено быть педалям, тянулась хитроумная конструкция из пластин и штифтов.

Цепь.

— А это откуда? — я указал на нее.

— «Бесконечная передача», — в голосе механика зазвенела гордость. — Собственного сочинения. Три ночи не спал, пальцы в кровь, зато клепки держат намертво.

«Цепь Галля», — отметил я про себя. Андре Галль изобретет ее только через двадцать лет. А русский левша уже склепал ее в сарае, просто потому что надо было как-то передать вращение.

— Допустим. А как ты трогаешься? — резонно заметил я. — Мотор работает, вал крутится. Ты же не можешь стоять на месте.

— А я и не стою, — усмехнулся он. — Гляди.

Рука изобретателя легла на боковой рычаг.

Домкрат?

— Перед запуском вывешиваю заднее колесо. Оно в воздухе крутится, вхолостую. А как ехать надумал — дергаю рычаг, колесо падает, цепляет грунт — и пошел!

В воображении тут же нарисовалась картина: рывок, удар, прыжок обезумевшей телеги.

— Ты же шею сломаешь, Иван Петрович. Это ж катапульта.

— Зато быстро! — парировал он. — Рвет с места, аки ядро!

Я покачал головой. Сцепление. Ему нужно сцепление. Но объяснять принцип работы фрикционных дисков сейчас — только время терять. Вместо этого я перевел взгляд на колеса. Обычные, тележные, с железными ободами.

— А тряска? На булыжной мостовой из тебя дух вышибет вместе с зубами. Зверь-то пудов пять весит.

— Трясет, — неохотно признал Кулибин. — Но я подушку подложил.

— Подушка — мертвому припарка. Тебе нужна резина. Гуммиластик.

— Каучук? — удивился старик. — Дорогой он, зараза. И мягкий, как сопля. На жаре плывет, на морозе крошится. Толку-то от него?

— Его надо варить. С серой.

Пошарив взглядом по полу, я подцепил кусок угля у кузнечного горна и прямо на беленой стене мастерской начал набрасывать схему.

— Берешь сырой каучук, мешаешь с серным цветом, нагреваешь. Он станет твердым, упругим, как подошва. Навариваешь полосу на обод — и будет тебе счастье. И зубы целы.

Кулибин изучал рисунок, щурясь от дыма.

— Варить с серой… Чудно. Но гуммиластик у аптекарей найдется. Попробую.

Внезапно он развернулся ко мне, сверля внимательным, цепким взглядом: