— Всё это теория, господа, — генерал вошел в наш круг. Тон его был снисходительно-покровительственным, как у ветерана, слушающего бредни штабного писаря. — В реальном бою, Ваше Высочество, — он жестко посмотрел на Михаила, — у артиллериста нет времени возиться с мелом и досками. Главное — быстрота, натиск и глазомер! Солдат должен чувствовать орудие нутром, стрелять интуитивно. Военное счастье и опыт важнее всех этих мудреных формул, не так ли, мастер?

Он бросил на меня взгляд, полный вызова. Перчатка брошена. Я мог бы раздавить его аргументами, унизить, указав на вопиющие пробелы в его образовании, достойные капрала, а не генерала. Но краем глаза я заметил Марию Федоровну. Вдовствующая императрица внимательно следила за дуэлью, и открытый конфликт с официальным воспитателем стал бы моей стратегической ошибкой.

Нужно действовать тоньше. Асимметрично.

— Ваше превосходительство абсолютно правы, — произнес я с самым искренним видом, на который был способен. — В аду сражения, под картечью, опыт и интуиция бесценны. Но интуиция — это знание, доведенное до автоматизма. Чтобы чувствовать оружие, нужно понимать его строение, не так ли?

В этот момент я решил воплотить интересную задумку.

— Вот вы, как боевой офицер, прошедший огонь и воду, наверняка лучше меня объясните Его Высочеству нюанс материаловедения. Почему чугунные пушки имеют скверную привычку разрываться при перегреве, убивая собственный расчет, а бронзовые — нет? Ваш опыт здесь весомее моих книжных теорий.

Я приглашающе указал рукой на орудие. Капкан захлопнулся. Ламздорф застыл, и на его скулах заходили желваки. Ситуация была патовой. Промолчать — значит публично расписаться в невежестве перед будущим императором. Ответить — значит принять мои правила игры, стать моим ассистентом, частью того самого «балагана», который он так презирал минуту назад.

— Чугун… он хрупок, — процедил генерал сквозь зубы, глядя поверх голов мальчиков, куда-то в сторону парковых лип. Слова давались ему с трудом, словно он выплевывал камни. — Он не терпит резких ударов. Бронза же… вязкая. Она тянется, дышит, прежде чем лопнуть.

— Блестяще! — подхватил я с восторгом неофита, получившего откровение. — Вязкость и упругость металла! Благодарю вас, ваше превосходительство, за столь точное объяснение! Лучше и не скажешь.

Мне казалось, что этим жестом я сгладил углы, проявил уважение к иерархии. Какая наивность. Взглянув на генерала, я увидел, как в глубине его водянистых, блеклых глаз вспыхнул и тут же спрятался огонек лютой ненависти. Я заставил его плясать под мою дудку. Это было унижение. А я всего лишь хотел как лучше.