Принцип анаморфоза. Эта мысль родилась, когда Прошка случайно сдвинул стопку черновиков и дворцовых сводок на моем столе. Разобранное изображение выглядело бессмыслицей, но при точном наложении слоев оно складывалось в цельную картину.

Тихий металлический стук стопора. По моей команде Толстой махнул слугам и часть свечей, что была на стенах, начали спешно тушить, создавая легкий полумрак.

Диски остановились. Слои витражной эмали совпали с микроскопической точностью, алмазные линзы, разбросанные в разных толщах хрусталя, встали по одной оптической оси и собрали сложнейший проекционный фонарь.

В пьедестале бил друммондов свет, кислородно-водородное пламя яростно лизало кусок извести. Технологию я собрал на коленке и, кажется, обогнал его появление лет на десять. Концентрированный луч прошил эмаль и алмазные линзы, ударил из купола вверх и в стороны, разрезав дворцовый полумрак.

Стены и высокий потолок парадной залы будто потеряли плоть, пространство раздвинулось и превратилось в огромную живую панораму.

По залу прокатился гул. Люди вжимались в кресла, хватались за подлокотники, за веера, за чужие рукава.

Поверх золоченой лепнины и шелковых обоев расцвели картины из цветного света и тени. Оптика передала изображения, спрятанные в эмалевых слоях, с такой четкостью, что меня самого удивляло то насколько это красиво вышло. Редкий случай, когда я сам был в восторге от результата.

Над головой императора проступил профиль Петра I, сотканный из янтарного и рубинового света. По правой стене плыли контуры Петропавловской крепости, слева сапфировые лучи собирали силуэт Московского Кремля.

Основной редуктор снова двинулся. Пьедестал с куполом медленно повернулся на основании, и световая панорама поплыла по стенам залы. Лица ушедших правителей сменялись архитектурными свершениями, символами побед и державной работы. Мерцание света сквозь эмаль давало картинам дыхание; казалось, еще миг — и Петр дернет щекой, крепостные стены отбрасят настоящую тень, а золоченый потолок Зимнего треснет от тесноты.

Когда купол дошел до нужного положения, луч выхватил новые контуры. Прямо напротив Марии Федоровны вспыхнули знаки ее личного наследия. Из теплого золотистого света поднялись узнаваемые очертания Воспитательных домов, Смольного института, госпиталей, благотворительных заведений — всего огромного хозяйства, на которое она тратила годы, силы и нервы.

Просто стол с куполом? Как вам? В свет, хрусталь и золото я запер то, чем Мария Федоровна дорожила сильнее всего: ее работу, власть, право считать себя матерью огромного хозяйства.