Такое же, как на фотографии Тимура у моря.

Не похожее. Не “почти”. То же самое: с желтой ручкой, с наклейкой в виде облупившейся рыбки сбоку.

Анна увеличила снимок пальцами. Изображение рассыпалось пикселями, но ведерко осталось узнаваемым.

Маша.

Если это действительно Маша, значит, она жива.

Если она жива, значит, Лине сказали, что ее дочь умерла.

Если Лине солгали о смерти ребенка, значит, кто-то все эти годы знал, где девочка.

И этот кто-то сейчас написал Анне: “Она не ваша.”

Анна почувствовала тошноту.

Не вашу.

Как будто дети бывают чьими-то вещами. Как будто их можно передавать, прятать, хоронить в документах, возвращать в нужный момент или стирать из чужой памяти.

Она прислонилась к стене.

Из комнаты Льва доносились голоса. Соня что-то говорила Тимуру — негромко, нарочито спокойно. Лев периодически вставлял короткие фразы. На кухне мать Анны тихо мыла посуду, хотя ужин давно был окончен. Она всегда мыла посуду, когда не знала, как помочь.

Телефон снова завибрировал.

Неизвестный номер.

“Ключ откроет не то, что вы ищете. Он откроет то, после чего назад не вернетесь.”

Анна перечитала сообщение.

Потом набрала ответ:

“Кто вы?”

Три точки появились почти сразу.

“Тот, кто предупреждает.”

Анна усмехнулась без радости.

Все теперь предупреждали. Марк предупреждал. Вера Павловна предупреждала. Мужчина у дома Лины предупреждал. Полицейский предупреждал. Неизвестный номер предупреждал.

За сутки Анна поняла: предупреждение — это часто вежливая форма угрозы.

Она написала:

“Если Маша жива, я найду ее.”

Ответ пришел через несколько секунд:

“Тогда потеряете своих.”

Телефон едва не выпал из рук.

Своих.

Соня. Лев.

И Тимур? Он был “свой”? Нет. Да. Не так. Не по крови. Не по любви. Не по праву. Но он сейчас находился в ее доме, смотрел на нее как на последнюю взрослую, которой можно верить, и взял ее за руку на мокрой дороге.

Анна закрыла сообщение и позвонила Кире.

Та ответила не сразу.

— Вы видели? — вместо приветствия спросила Кира.

Анна замерла.

— Вы прислали фото?

— Нет. Но мне тоже пришло.

— Что именно?

— Фото Маши. И текст: “Она не ваша”. Анна, они знают, что мы на связи.

Кира говорила быстро, срывающимся шепотом. Где-то на фоне хлопнула дверь, потом послышался шум улицы.

— Где вы? — спросила Анна.

— Не дома. Я ушла. Мне показалось, за мной следят.

— Кто мог прислать фотографию?

— Тот, у кого есть доступ к Маше. Или к тем, кто ее держит.

— “Держит” — это что значит?

Кира молчала.

— Она у приемной семьи? В интернате? У родственников?

— Я не знаю! — почти выкрикнула Кира. — Лина тоже не знала. Она искала. Три месяца. После письма она словно обезумела. Подняла старые документы, пыталась найти врача из той клиники, звонила каким-то юристам. Потом сказала, что нашла нитку. И если дернуть, рухнет вся семья Марка.