Лина же смотрела на него с восхищением.

И Марк, которому было тридцать пять, которому казалось, что он еще молод, силен и имеет право на счастье, взял это восхищение как стакан воды после долгой жажды.

А потом родился Тимур.

Вот тогда все перестало быть романом.

Марк помнил тот день слишком хорошо. Маленькая палата. Лина бледная, измученная, с мокрыми волосами у висков. Свёрток у нее на руках. И глаза мальчика — серые, темные, еще ничего не понимающие.

— Смотри, — прошептала Лина. — Он твой.

Марк смотрел и чувствовал не радость.

Ужас.

Не потому, что не хотел сына. Хотел. Может быть, где-то даже мечтал о еще одном ребенке, только не так. Не в палате, куда он приехал тайком. Не с женщиной, которой обещал будущее, пока дома его ждала жена с двумя детьми. Не с телефоном в кармане, где каждые десять минут появлялись сообщения от Анны: “Ты скоро? У Льва температура”.

Он тогда поцеловал Тимура в лоб.

И сказал Лине:

— Я всё решу.

С тех пор прошло семь лет.

И вот теперь все, что он “решал”, стояло посреди банкетного зала и смотрело на него глазами его сына.

Марк не сразу понял, что Анна говорит с Линой по телефону. Он видел только ее лицо — белое, напряженное, почти чужое. В руке у нее был тот самый ключ.

Ключ, которого не должно было быть здесь.

Ключ, который Лина обещала не трогать.

Ключ, о котором мать сказала ему всего три дня назад:

— Если она вздумает вынести документы, мы все потеряем.

“Мы”.

Вера Павловна всегда говорила “мы”, когда имела в виду себя.

— Что она сказала? — спросил Марк.

Анна посмотрела на него так, будто он был не мужем, а подозреваемым.

И это было хуже крика.

— Она сказала, чтобы я не отдавала тебе ключ. И Тимура.

У Марка сдавило горло.

— Она не в себе.

Фраза вылетела автоматически. Слишком быстро. Слишком привычно.

Анна даже не моргнула.

— Кто именно из нас сегодня “не в себе”, Марк?

Он хотел ответить. Хотел сказать, что Лина всегда была эмоциональной, что она могла придумать опасность, что мать вмешалась только потому, что боялась скандала, что все можно объяснить, если Анна перестанет смотреть на него так, будто уже вынесла приговор.

Но рядом стояла Соня.

Его дочь.

Она держала Льва за плечи, но смотрела на отца. В ее глазах не было слез. Только что-то острое, взрослое, безжалостное.

Марк вдруг понял: если сейчас он соврет, она это услышит.

Не докажет. Не поймает. Просто услышит.

И навсегда запомнит его голос в момент лжи.

— Соня, — сказал он тихо. — Отведи Льва в коридор.

— Нет.

Он вздрогнул.

Соня никогда раньше не говорила ему “нет” так. Могла спорить, хлопать дверью, закатывать глаза, но это “нет” было не подростковым. Это было окончательным.