— Вы провели абсолютно гениальную, ювелирную спецоперацию, Виктор… — восхищенно, почти благоговейно тихо шепнула она, глядя на сияющий внизу город. — Вы изящно разгромили отмороженных рэкетиров чужими руками. Запустили первую цифровую сеть в Сибири. И играючи забрали весь телекоммуникационный рынок региона, не сделав ни единого шага назад.
— Запомни, Леночка, — с озорной, победной улыбкой ответил я. Я повернулся к ней, мягко обнял ее за стройную талию и посмотрел в ее бездонные глаза. — Тот, кто владеет информацией и связью в этом мире, — тот владеет всем миром. Мы забрали этот эфир. И мы никому его не отдадим.
Я наклонился и коснулся ее прохладных, чувственных губ долгим, глубоким поцелуем. А над нами, под ласковый шум осеннего ветра, ровно и мощно гудел наш собственный, чистый цифровой эфир. Империя сделала еще один шаг к своему абсолютному величию.
Глава 28 Октябрьский шторм в Москве
Третье октября одна тысяча девятьсот девяносто третьего года навсегда вписалось в историю столицы гулким, раскатистым эхом автоматных очередей и глухим грохотом танковых орудий.
К вечеру воскресенья Москва окончательно провалилась в пучину кровавого, прямого вооруженного противостояния. Многотысячные толпы сторонников Верховного Совета прорвали хлипкое милицейское оцепление у Белого дома, штурмом взяли высотное стеклянное здание мэрии на Новом Арбате и двинулись на захваченных грузовиках к телецентру «Останкино». Эфир центрального телевидения мгновенно погас, сменившись белым шумом и погрузив всю страну в оцепенелый, леденящий ужас неопределенности. В городе экстренно ввели комендантский час, по пустым улицам тяжело лязгали гусеницами армейские БТРы, а над Пресней поднимались густые, жирные черные столбы дыма от горящих покрышек и баррикад.
Государство трещало по швам и распадалось на части.
Но в люксовом трехкомнатном номере знаменитого отеля «Метрополь», расположенного в самом сердце замершей в животном страхе столицы, царила атмосфера абсолютной, неестественной ледяной выдержки.
Я спокойно стоял у панорамного окна, распахнув тяжелую шелковую штору. На мне был тёмно-серый трехпредметный костюм из тончайшей миланской шерсти, сидевший как влитой, белоснежная сорочка с идеальным вишнёвым галстуком и начищенные до блеска туфли. В правой руке покоился тяжелый хрустальный рокс с десятилетним французским коньяком, а в левой привычно поблескивала зажженная сигарета «Кэмел».
За окном, на темной Тверской и Театральной площади, происходило настоящее историческое безумие: истошно визжали сирены скорой помощи, с мигалками пролетали набитые милицейским спецназом «УАЗики», а редкие прохожие судорожно жались к гранитным фасадам зданий, спасаясь от нервных патрулей и шальных пуль.